Возчики начали останавливать сани. Народец постепенно собрался в кружок, посредине которого стоял на коленях, озирался, комкал плетёный гашник зачуявший гибель Хобот.
— Я вам поперёк пути свою ступень не метал!.. — ещё пробовал он огрызнуться, но голос утратил силу, сипел жалко, надсадно.
— А правду ли бают, — спросила стряпея, — когда в Веретье зеленец позноблять начало, они пришлую бабу в бочку закрыли, хворостом обложили да подожгли?
В иной день Хобот, пожалуй, мог задуматься, откуда выскирегской служанке знать притчу, случившуюся в заглушной деревне Левобережья. Ныне, однако, смекалка у Хобота вытекла туда же, куда почти всё нутро. Он схватился за нож:
— Не дамся… убью…
— Ха, — сказал Ворон.
Дединька-возчик огладил белую бороду:
— Ты, подборыш, вот что послушай. Мы все тут грешны Богам: без срама да без греха никто ещё рожи не износил! Только мы, как от пращуров заведено, при начале пути исповедали, кого что тяготило… неча тайным злодеяниям под полозьями застревать!
— А тебя, отецкого сына, — подхватил другой, — мы только по имени знаем, да и то: у маяка имён небось, как у рыси пестрин!
— Маяки люди тёмные. Сойдутся, на особом языке говорят, добрым мирянам неведомом.
— Давай-ка, любезный, исповедуй добром! Что за плечами такого несёшь, что нам с твоего появления совсем удачи не стало?
— Не то, — приговорил третий, — уж не обессудь, прямо здесь тебя и покинем. Нежилым жильцам, бесхвостым собакам, всей неключимой силе урманной…
Златичи одобрительно гудели, поддакивали, кивали. Говорить осмысленные слова Ворон им не доверил. Молодые, не выдержат, захохочут.
У маяка из-под разметавшейся шубы выползла багровая струйка. Он взмолился хрипло, страшно:
— Не бросайте… не здесь… два дня ещё… У Селезень-камня останусь, там подберут.
— Кто?
— Люди вольные…
Поезжане притихли, затеяли переглядываться. Злат нарушил молчание:
— А я-то гадаю, человек или зверь лесной тебя упряжки лишил.
Хобот обернулся к нему, взгляд был тёмный, мёртвый.
— Мне, добрый господин, лютая сучилища упряжку смутила. Давно бы тварюгу прибить, а я знай кормил… — Приподнял повитую руку. — Вот, получил за добро.
Ворон выслушал не переменившись в лице. На что ему занадобилось спросить именно об этом и именно так, Злату недосуг было гадать.
— Что же ты, дорожный человек, сразу нарту не бросил, на полдень не повернул? Уже добрёл бы к жилью. А если бы нас Боги не нанесли?
Хобот мотнул кудлатой башкой, да так, что заметались хвосты оплечья. Он не хотел больше говорить, но из лесу долетел вой. Близкий, полный предвкушения и потаённой насмешки. Маяк пуще прежнего съёжился под полуторной шубой.
— Той шаечке вольной я драгоценные снадобья… из самого Шегардая… Денег плачено — до завтра не перечесть! Если не довезу, лучше самому в петлю…
Драгоценные снадобья! Злату пришлось удивиться:
— А бают, повольники за весь неимущий народ голодные и раздетые ходят. Что, панибратья твои царский поезд разбили с данями за двенадцать лет? Зеленец торговый обнесли?
— Какой зеленец… Телепеня промышленника подстерёг. Тот на правый берег земляной дёготь вёз. Я сам-то не видел… Мне порты богатые отдали, и те насквозь провоняли.
Злат не сдержал уже настоящего удивления:
— А мы совсем другое слыхали. Будто дикомыты его… Так, стало быть, крови на тебе нету? Или всё-таки есть? Исповедывай!
— Перстом не тронул, — усердно правился маяк. — Бакуню молодой один порешил, Лутошкой люди зовут… ни при чём я!
— Уж так ни при чём? А навёл кто, снова не ты?
— Истинно, не я! Я же что, моё дело маячить… злые дела на добрую пользу обращать…
Из лесу вновь донёсся вой, звучавший голодом и надеждой.
— Не унимаются, — зашумели походники. — Не до конца ты, Хобот, душеньку опростал!
Торговец краденым затрясся, заплакал, только слёз не было.
— Сосед повольничков навёл, достатку завидуя… Лигуем зовут…
Ворон подошёл, неся большую тёплую кружку:
— Испей, Хобот.
— Не стану! И так нутро печёнками выпадает…
— Пей, — ласково повторил Ворон. — Не то шею сверну.
Хобот взял кружку. Выхлебал, стуча зубами по краю. Дико огляделся кругом… Схватил рукой живот, закатил глаза, свалился. Лицо — острый нож, мокрая борода торчком, рот нараспашку…
— Помер! — ахнула стряпея.
— Спит, — невозмутимо ответил Ворон. — Проснётся здоров. Погоди ещё, завтра всю завариху у тебя съест.
Всё сбылось близко к тому, как предсказывал дикомыт. Утром Хобот не то чтобы проснулся здоров, но хоть проснулся. Не осквернил наглой смертью дорогу и поезд, а главное — жениха. Вчерашнее помнилось крайне смутно, морока от яви не разберёшь. Сперва маяк отсиживался на своей нарте, врастопырку на тюках, так никем и не потревоженных. Когда надоело мотаться вперёд-назад с движением потяга — обулся в лапки, пошёл. Псы крутились у него за спиной. Нюхали след, примеривались к изгвазданной шубе. Хобот зверовато оглядывался, замахивался кайком:
— У, про́пасть…
Всех пуще на одного кобелька, звонкого, куцехвостого. Тот не отставал.
— Потерянное зачуял, — творила святые знаки стряпеюшка.
— Что, мил человек, собачек взамен беглых присматриваешь? — строго осведомился возчик-ведун. — Не думай даже. Не продадим!
