Против входа, у большой стены, замерли ещё двое рынд. Нужды в них на самом деле не было. Кто посягнёт на могучего Ялмака по прозванию Единожды Бьющий? С той поры, когда Летень последний раз видел его, воевода ещё взматорел, налился медвежьей могутой. Крыло сидел рядом, расстёгивал коробейку с гуслями. Летень вежливо поклонился:
— Ялмаку-воеводе, именитому Лишень-Разу, почтение и привет…
— И тебе, Летеню Мировщику, под этот кров поздорову, — прогудел в ответ низкий голос. — Не чинись, старый друг, присаживайся. Почествуй Божью Ладонь.
Это был один из славных обычаев Ялмака. На богатых стоянках, вроде теперешней, яства в его шатре выставлялись с рассветом, покрывались с закатом. Чтобы в охотку баловало себя воинство, уставшее затягивать ремни в долгом походе. И любезным гостям чтобы пира не дожидаться, а то ведь мало ли у кого какие дела.
Летень сел, как достоило, на второе важное место. Привычно поджал ноги. Белобрысый отрок, радуясь оказанной чести, поднёс знатному гостю подушки.
В глазах Летеня снова заплясали искры веселья.
— Щедра к тебе нынче Божья Ладонь…
Перед ним распадалась пластами толстая рыбина. Да не какая-нибудь вяленая треска, торопливо размоченная в походном котле и всё равно жёсткая, как ремень! Деревянное блюдо занимал медный окунь. Огромный, попавший в коптильню прямо из-подо льда. Благоухала в горшке особенная выскирегская завариха с птенцовым жиром и яйцами. Посредине красовались в плетёной корзинке целых три хлеба из настоящей муки. Царское лакомство, купленное не столько ради еды, сколько для чести, для любования.
Ялмак с хозяйской гордостью обозрел скатерть.
— Кому другому, — произнёс он неторопливо, — так сказал бы: посторонков люби, но в первую голову ближников не забудь… Тебе не скажу.
Летень молчал, улыбался. По сути, ему было здесь больше нечего делать. Лишень-Раз снова оправдал своё прозвище. Одним махом ответил на все «почему»… которые Летень даже не собирался к нему обращать.
Кого зовут кулаком, уже не распрямится в ладонь.
Крыло поворачивал шпеньки, клонил ухо к струнам. Ропот гуслей наплывал как будто из морской глубины, далёкий, необъяснимо тревожащий. Почему? Это же всегда хорошо, когда застольной беседе помогают размышления гусляра…
Седоусый Оскремёт взялся потчевать гостя:
— Что сидишь как просватанный! Али таймень во мху не свежа, окунь не жирен? Хоть мало отведал бы! Где ещё такого попробуешь?
Разумел — «кроме как в Выскиреге», но нынче всякое лыко было в строку. Услышалось — «ведь не у Сеггара же!». Летень как бы из милости отшипнул рыбье пёрышко, стал жевать. Хвоя из-под снега бывала вкусней.
— Мы и сами, — сказал он, — на денёчках почести ждём. Сейчас спорятся, у кого в дому столы накрывать.
Хохот Ялмака всколыхнул ковёр на стене.
— Узнаю́ Неуступа! Без штанов, а чести никому не отдаст.
Волна, рокотавшая в руках у Крыла, вдруг взмыла из пучин и вознеслась к берегу, круша лёд.
Крыло не подавал голоса, лишь перебирал струны, но сидевшие в шатре так хорошо знали слова, что они как будто звучали.
Летень, оказывается, стал уже забывать, какие чудеса способны содеять с человеческой душой вещие гусли Крыла. Даже с такой душой, что вроде наглухо заросла щетинистой шкурой… Внезапно приметил: Ялмакова десница начала теребить волчий мех безрукавки. Дёрнула волосок… ещё волосок…
«Не ту попевку ты затеял, Крыло. Не ко времени…»
Плох воин, не умеющий почуять опасность! Поняв, что́ может случиться, Летень всё-таки промедлил долю мгновения, уповая на чудо… а не надо бы медлить.
Звенящее жегло песни добралось до живого.
Лишень-Раз на предупреждение не расщедрился. Не его это была вера — предупреждать. Гусли вскрикнули смертным криком. Ялмак выдернул их у Крыла. Сломает? Вон выбросит из шатра? Гусляр метнул руки за ускользающей снастью…
Да по ним углом корытца и получил.
Летень уже взвился с места, уже перескочил скатерть, уже стоял над Крылом. Тот скорчился на коленях, уткнувшись лбом в войлоки. Всё на свете забыв, прижимал к груди левую пясть.
