Подвысь страшно заскрипела, из неё начало расти дерево. Корявая сосна, не мёртвая и не живая, как все нынешние деревья. Вот простёрла обвитый верёвками сук… Другой конец ужища тянулся к плетёному оберегу на руке Ознобиши.
Ветер шёл через площадь, неся заряженный самострел.
— Брат, — силился закричать Ознобиша. Голоса не было. — Сквара…
Его тянули за рукав несмело, однако настырно. Он кое-как оторвал взгляд от подвыси. Медленно повернулся.
— Господин, — повторял маленький Кобчик. — Ты, господин, что мокнешь стоишь?
Ознобиша сморгнул с ресниц дождь. Слева как ни в чём не бывало шумел рыбный ряд, у подвыси стучали киянки. Ни Сквары, ни котляров. Слепой Сойко играл на новой глиняной дудке, что купил ему Ознобиша. Морок рвался тёмными клочьями, расползался в углы. Вил гнёзда, шептал знакомыми голосами… таился до срока…
Сибир, бдевший снаружи, отворил дверь.
— Мартхе, — обрадовался Эрелис. — Мартхе?
Ознобиша сглатывал и молчал, с двух шагов не замечая чужой бабки, чью руку сжимала царевна. Взгляд блуждал в знакомом покое. Райца словно прямо сейчас его покидал, врасплох, как есть, в чём есть… навсегда. Так порой смотрит пьяный, только Ознобиша к хмельному не прикасался.
— Мартхе, кто обидел тебя?
— Государь, — со странной торопливостью произнёс Ознобиша. — Пасись, государь, подсылов котла…
Эрелис ответил, по обыкновению, рассудительно:
— Подсылы — невеликая новость. В день, когда мораничи покинут меня вниманием, я заскучаю, пожалуй. Отчего ты решил напомнить о них?
Ознобиша заметил наконец бабку. Уставился на неё.
— Орепеюшка нам родня, — воинственно подала голос царевна. — Говори с ней как с нами. Либо вовсе не говори!
— Дитятко, — забеспокоилась бабка. — Дела ваши царские…
Ознобиша двинулся с места. Безмолвно, на деревянных ногах. Припал на оба колена. Подал Эрелису тонкую полоску берёсты. Кое-как выговорил:
— Урок мне Ветер прислал…
Шегардайский наследник прочёл грамотку, не изменившись лицом. Протянул сестре.
— Тоже мне урок! — фыркнула царевна. — Ни убить, ни тайное выведать. Всех дел — к ножу прицениться.
Ознобиша посмотрел, как она стискивала руку Орепеи. Девушка будто снова брела тёмной дорогой, впрягшись вместе с братом в утлые санки… только не было рядом Косохлёста и Нерыжени, готовых встать между ними и темнотой. Никого не было.
Эрелис кивнул:
— Письмецо в самом деле говорит лишь о том, что Ветру полюбились присланные подарки. Что так испугало тебя?
— Я отвык, — прошептал Ознобиша. — Я думал… они далеко…
Брат с сестрой переглянулись.
— Кто грамотку передал?
— В сундуке была… за неприступным замком. В книгу вложена.
— В ту самую, что ли? — спросила царевна.
Ознобиша кивнул.
— На кого думаешь? — спросил Эрелис.
— Дорожные люди всякий день прибывают. Этот райца может лишь полагать…
— И что полагаешь?
— Нас учили: надо спрятать — клади на виду, — хрипло произнёс Ознобиша. Подозревать оказалось неожиданно тягостно. — Муж есть, коего причуды всему городу знамениты…
— Это не Машкара, — отмела поклёпы Эльбиз.
— Оттого, что на Дорожном поле вступился?
— Не он это.
Ознобиша потупился:
— Порядчики с ним, точно с красным боярином, а по книжнице ходит, как хозяин в клети. Это он изначально скрыню мне показал. Мог знать, как отворяется.
Эрелис терпеливо дослушал.
— Это не Машкара, — повторил он, гладя Дымку, свернувшуюся на коленях.
— Райца далёк от мысли убедить господина. Я лишь пробую объяснить…
— Урок вправду почти смешон, — сказал Эрелис. — Однако ты сам говорил, Ветер редко что-либо делает просто так. Чего нам ждать самого скверного?
Ознобиша отмолвил не сразу.
— Кого хочешь привязать, усыпляй несложными просьбами, — прошептал он затем. — Благодари за пустяк… потом вынуди один перст замарать… А потом…
Он так и стоял перед царевичем на коленях. Эрелис отложил резец, повернулся к нему, взял за руки. Пальцы молодого советника были холодными, в серо-голубых глазах стыл северный лёд. Царевич понудил Ознобишу встать, усадил подле себя. У шегардайского наследника был взгляд, какой редко встретишь в четырнадцатилетнем. Очень взрослый взгляд помнящего, как за него умирали.
— Друг мой… На что намерен решиться?
— Ты предрекал… — Голос грозил сорваться на писк, Ознобиша закашлялся. — Ты предрекал, меня заставят лазутить. Я не верил тогда. Я дурак…
Эрелис некоторое время молчал.
— Тебе страшно, Мартхе. Ты привык биться в одиночку, но больше ты не один. Люди проклянут Эдаргов род, друже, если я допущу, чтобы кто-нибудь причинил тебе зло.
