Светелу на плечо легла каменная рука.
— Глядишь ли, малец? — спросил Неуступ. — Такой почести при мне ищешь?
Светел ответил так же негромко:
— Брата вызволю, будет чести довольно.
Девка поясняла Равдуше:
— Оставить бы у людей, как всегда делают, да кому такого доверишь? Уморят небрежением и нипочём вины не призна́ют.
— Как он, бедный, в тяжком пути вовсе душу не изронил…
— Того боялись, — вздохнула белянушка. — Калита бегом гнал, уж очень дикомытов страшился. А дядю Летеня в болочок взять — места нет!
Смочила ветошку, бережно протёрла сухой лоб. Раненый вдруг перекатил голову, захрипел. Непослушные губы силились что-то произнести.
— Тихо! — рявкнул Сеггар.
Кмети затаили дыхание, девка замерла с тряпицей в руке, не кончив движения. В тишине прозвучал голос, которого они не слышали месяцами. Слабо позвал:
— Крыло…
— Дядя Летень! — ахнула белянушка. — Заговорил!..
— Никак в себя входит, — обрадовалась Ильгра. — Дозвались гусельки!
— Бредит, — не поверил Гуляй.
Раненый кое-как приподнял ресницы, зелёно-карие глаза смотрели с детской обидой.
— Крыло…
Белянушка нагнулась к нему:
— Дядя Летень, это не Крыло играл, а вот он… Дядя Летень?
— Друже! Правда очнулся! То-то мы без тебя заскучали!
— Теперь встанешь!
— Силу быстро наберёшь, а мы и лук твой сберегли, и броню!
Летень смотрел на своих товарищей, на Сеггара, на Равдушу.
— Что… молчите…
Скрипнул зубами, бессильно зажмурился.
Когда вышли наружу, Равдуша снова ухватилась за руку сына, крепко сжала. Светел изготовился к напрягаю, но мама заговорила не с ним.
— А сам ты, воевода, страшных дикомытов трусишь ли?
Сеггар даже остановился. Нахмурился. Понял.
— Ты к чему, матерь?
— К тому, — сказала Равдуша, — чтобы тебе немощного по колотным дорогам лишку не мучить. Оставляй у нас, вы́хожу.
Светел отважился подать голос:
— Мы сами из Твёржи. Пеньками люди зовут. Бабушка многими зельями искусна…
— Пеньки? — удивился воевода. — Не того ли Жога Пенька семьяне, лыжного делателя?
Равдуша скорбно понурилась.
— Атя мой это был, — с мрачной гордостью подтвердил Светел. — Как брата свели, от горя изник.
Мамина рука задрожала на локотнице.
Сеггар вздохнул, помолчал. Принял решение:
— Чем отблагодарить велишь, государыня?
— А тем, — отмолвила Равдуша, — что витязь сынку о воинстве сказывать станет. Вернёшься за ним… буде не раздумает Светелко… тогда сумею тебе дитя вверить.
Соседям, что вырастили и собрали замуж Ишутку, достались добрые подарки от жениха. Всё, чем был богат приморский запад Левобережья: вяленая рыба, птенцовый жир, тонкая посуда и соль. Даже две андархские книги в красивых окладах. Кто сумеет, прочтёт, остальные рисунками полюбуются. Самым драгоценным был, несомненно, большой короб настоящей муки. Светел с калашниками возились в болочке саней, так и этак устраивали поклажу, готовя ложе больному. Короб с мукой до поры выставили наружу. Тотчас появилась Розщепиха, прошлась вокруг, постучала по расписному лубу клюкой. Подумала, уселась сверху.
— Вот уж, — довольно проговорила она, — домой-то вернёмся, виту́шек сладких напечём… и сги́бней, и блинничков!
Хмурый Косохлёст прибежал со стёганой полстью и подушкой. Следом воины принесли Летеня. Раненый беспокойно возился в меховом одеяле:
— Сам я… Сам…
Силился приподняться, но и головы не мог удержать, глаза сразу мутнели. Девка-белянушка помогала Равдуше устроить больного, что-то объясняла напоследок. Светел всё поглядывал на неё, пока закладывал оботуров.
— Затейливые имена у вас с сестрой, — сказал он русоголовому. — Косохлёст, Нерыжень…
Тот буркнул неприветливо:
— Какими отец нарёк, такие и носим.
Светел раздумал спрашивать его, куда делся Крыло.
Воевода Сеггар влез в оболок, взял Летеня за руку:
— У них отлежишься. А я через полгода вернусь.
Летень вглядывался в его лицо, пытался понять.
— Что молчишь? — выговорил беспомощно.
Закрыл глаза, пальцы сползли с руки воеводы. Сеггар как-то странно втянул носом воздух, вылез наружу. Шрамы на лице корчились, оттаскивали уголок рта.
«А возьмёт помрёт Летень этот? — неволей испугался Опёнок. — Да ну. Если до сих пор в тяготах дорожных не помер…»
Гарко, важный и гордый, с повязкой поперёк лба, сидел на других санках. Отдавал вагашатам выкупленные пояса. Побеждённые несколько дней служили правобережникам. Кланялись кто угощением, кто подарками, кто работой. Пасли оботуров, таскали дрова.
— И Кайтар наш с молодицей счастливо домой доберутся, правда ведь? — заглядывая каждому в глаза, ласково спрашивал Гарко. — Никто дорожки не перебежит, снежка вслед не бросит…
По сторонам юного воеводы, такие же гордые, стояли с копьями Гневик и Зарник. Красовались подновлёнными калачами на плетёных щитах. Среди вагашат топтался Котёха. Вот заметил Светела, поспешно скрылся за спинами. Светел тоже отвёл глаза. Злости не было. «Я дурак. По головке погладил в Торожихе, и что? Родным стал? Небось приду и уйду, а с ними вековать…»
— Сам-то понимаешь, что вашей дружиной только чаек кормить? — спросила сзади Ильгра.
Светел обернулся. Словно для того, чтобы ещё больше смутить его, воевница подошла не одна — с Нерыженью.
