— Это не палочный бой. Ты встретил меч концом клинка, а надо преградой. — Летень передвинул руку Зарника, подставил сильную часть меча. — И держишь поперёк, а второй рукой не подхватил. Зачем переть силой на силу, если вскользь можно пустить? Поверни.
Деревянный меч калашника обратил конец кверху. Летень улыбнулся:
— Так лицедеи на подвыси рубятся в каких-нибудь «Деяниях Йелегена». Позорянам любование, нам смех. Замечай: если я продолжу удар…
Палка Летеня тронула плечо Зарника, скользнула по боку и бедру. Золотые гусли тихонько пропели «подайте нищему калеке». Ребята стали смеяться, оплошный сердито покраснел, оглянулся.
— Сам выходи! Являй, каково горазд!
— У меня дядя Летень всякий день за стеной, — сказал Светел. — Запасайся наукой, пока гостишь.
— Поди сюда, — вдруг сказал витязь.
Светел проворно вскочил, потянулся к мечу Зарника, но Летень остановил его, отдал свой.
— Он будет бить, — проскрипел деревянный голос. — Обороняйся.
Летень сел на лавку, убрал руку с шеста. Светел заметил частые капли на его лбу, но тут же забыл: все мысли присвоил черен в ладони. Опёнок набрал полную грудь воздуха. В настоящем бою никто ему даже на этот вздох не даст времени. А ещё в брови Зарника белый шрамик. Память глупой сшибки в Затресье. Тогда у Светела в руках были чурбачки. Палочный удар рушит мякоть. Железный меч, даже тупой, дробит кости.
— Обороняйся, — повторил Летень. Улыбнулся. — Может, сам поймёшь наконец.
Ребята снова развеселились. Зарник ударил Опёнку в левое ухо, почти как Летень показывал. Долетит — звон в голове назавтра уляжется! Не долетело. Светел отступил вкруговую, подставил опрокинутый меч. Удар скользнул мимо, палка стукнула в пол, Зарник отшатнулся. Яблоко Светелова меча прыгнуло ему в лоб. Не так сильно, как тот чурбак у овина, но след отчеканился.
— Вот, — сказал Светел злому и разгорячённому Зарнику. — Бей опять таким же боем, медленно. Или обороняйся, если постиг.
Калашники гомонили, шаркали босыми пятками, орудовали руками. Хоть сейчас в битву! Летень смотрел на безусое воинство, непонятно улыбался. То ли гордился, то ли о чём-то жалел. Зарник изготовился бить. Светел встал в оборону.
На самом деле он расправлял плечи среди метельного поля, щитом к щиту с Сеггаром и Гуляем. Стоял против жестоких врагов. За братьев… за брата…
Тут заскрипела дверь. Через высокий порог в малую избу полезла Равдуша. Плеснула рукавами, чуть не выронила мягкий свёрток:
— Сколько ж вас, околотней! Здоровый оглохнет, немощного вовсе уморите! В сени ступайте, во двор, к Светелку в ремесленную, там балуйтесь!
Возвышенное мужское геройство тотчас развеялось. Уступило каждодневности с её бабьими хлопотами. Ребята потянулись за порог. Стали разбирать валенки, как попало брошенные в сенях. Гарко оглянулся в дверях, посмотрел на Летеня, на Равдушу. Хмыкнул, словно что знал. Может, вправду знал, кто его разберёт. Зря ли к телу уже льнула подоплёка рубахи, скроенной милыми руками Убавы. Светел перехватил Гаркин взгляд, осерчал, позавидовал, устыдился.
Местничи, переговариваясь, начали растекаться по своим дворам. Отовсюду пахло съестным: скоро вечерять. Зарник с Небышем пошли за Светелом в ремесленную.
Затресский гусляр положил чехолок, огляделся:
— Тут, значит, теперь живёшь?
— Мы с братёнком, — подтвердил Светел. — Мужики.
Он повадился ночевать в ремесленной после возвращения из Вагаши. В том походе он будто враз повзрослел, застыдился спать на полатях рядом с мамой и бабушкой. Разворчался о грядущих тяготах воинства… да и поселился среди заготовок, клея, кож. Жогушка, привыкший греться под боком, сначала надулся. Потом задрал нос, тоже ушёл с тюфяков: я большой! Здесь у него стоял пестерь с берёстами, колодками, кочедыком, скамеечка для работы. Всё сам, сам! Брат лишь подсказывал.
— Грево печное, стало быть, бабам, — сказал Зарник.
— Ну…
Внук гусачника поднял бровь:
— Хватает обеим-то? Или бабка старую кровушку одна зноит?
Светел запоздало уловил намёк, нахмурился:
— Ну тебя.
Небыш взял на плечи опутанное верёвками бревешко. Присел, встал. Осмотрел перекладину:
— Сколько раз поднимаешься?
Светел думал похвастаться, но вчера свершение не заладилось.
— Тридцать четыре.
— Тебе хорошо… — Небыш поставил бревешко.
Светел удивился:
— Что ж хорошего?
— И силу унаследовал, и витязь тебя прежде всех вразумляет, и гусли вона какие. А иным голосницу толком затвердить не дают. То ценуй, то стан заправляй…
Светел потерялся с ответом. Сказал Зарнику:
— Давай, что ли, друже, в мечи постучим.
— Щит дашь подержать?
— А я о чём, — вздохнул Небыш. — Иным вот и щит правский достался. В дружину возьмёшь или тебе дядя Летень свой отдаёт?
«В ухо бы приласкать, да не с руки…»
— А в углу что за красота? Полозья никак?
— Саночки с собой лажу, — буркнул Светел. — Кузов только не доплету. Велик нужен! Добычу бранную мешками грузить!
— Во-во, — пригорюнился Небыш. — Всё тебе! Нам небось никто таких не подарит…
Светел замер с открытым ртом. Парни переглянулись. Грянули смехом.
— Ты б себя видел, Опёночек!
Он покраснел, только тут смекнув: угодил друзьям на зубок. «Ну, рогожники. Ну, скоморошки…»
