Совместное мужество сплачивает, общее малодушие разобщает. Поезжане, обобранные, молчаливые, ставшие друг другу чужими, гнали оботуров в сторону Подхолмянки.
Разбойная ватага, с её лёгкими саночками, уносилась прочь гораздо быстрей. Всех неповоротливей, втихомолку бранясь, поспевал молодой Онтыка. Вместо правского хабара, резвящего ноги добытчика, в его саночках громоздился короб со всякой вагудой и сидел чуть живой от страха попущеник. Дёрнула нелёгкая Лутошку узнать игреца, виденного в крепости ещё прежде закабаления! Вменённый в заботу Онтыке, Галуха сперва бежал сам, но долго не выдержал. Онтыка успел тридцать три раза проклясть рыжака и его длинный язык, а толку? Знай посохом упирайся покрепче…
— Не пущу!
Воздетая клюка рассекла воздух. Шерёшка стояла в калитке, словно дом от злых гонителей защищая. Воронята даже прянули назад, к саночкам, откуда выбиралась испуганная Надейка.
Седые Шерёшкины пряди вились по плечам, наделённые недоброй собственной жизнью.
— Вон отсюда ноги, приблудыши!
Лыкаш с места не сошёл, но загрустил. Славненько начиналось деяние, должное к державству его вознести. Когда первый шаг таков, каких бед завтра ждать?.. Он доподлинно знал: Белозуб чуть не плакал, выпрашивая себе это орудье, но учитель был непреклонен. «Воробыш пойдёт. И Ворон с ним, для пригляду». Лыкаш с радостью уступил бы честь, да кто ж спрашивал?
Покосившись на Ворона, гнездарь забыл свои горести. На это стоило поглядеть! Надменный дикомыт, чьи дела уже обросли баснословными пересудами, стоял виноватый. Гордые брови сложились жалобным домиком.
— Мы не баловства ради, тётенька.
— А ты! Охаверник!.. Ты!..
— Нас учитель на орудье послал.
— Знать бы, что половину шайки притащишь, воли моей не спросив, я и тебя…
— Ты хоть выслушай, тётенька.
— Слышать ничего не хочу!
— Такое наше орудье, что стервоядцам здешним досада великая сотворится.
Костлявые руки крепко стискивали клюку. Шерёшка молчала, трудно дыша. В глазах всё не унималось тёмное пламя. Наконец бобылка кивнула на мальчишек с Надейкой, спросила недоверчиво:
— Эти, что ли, досаждать станут?
— Нет, тётенька. У них…
— Так пусть лыжи воротят, отколь пришли!
— У них орудье своё. Станут обходить кипуны, камешки весёлые собирать, грязи цветные.
— Пусть опричь моей калитки плетутся!
В Чёрной Пятери уже не все помнили дивный запах Шерёшкиного печенья. Только звучали в общей опочивальне сказы о воровских подвигах нынешних старших.
— Ты бы хоть спросила, на что…
— Вчера не знала и завтра не пригодится. Уводи, отколе привёл!
— А на ризы святой царице Аэксинэй, на плащ государю мученику Аодху.
Шерёшка замолчала, осёкшись. Впрочем, сошку держала по-прежнему крепко и зло.
— На какие такие ризы?
— Про это, тётенька, Надейку расспрашивай. А ежели не любо нас принимать…
— В дровник веди, — бросила, отворачиваясь, немилостивая бобылка. — И вас, остолопов двоих, в избу не пущу, не надейтесь.
Лыкаш сбросил с плеч лямки алыка.
— Пошли, — сказал ему Ворон.
— Куда?
— Людишек будешь опы́тывать.
Лыкаш опять загрустил. Он полагал засесть с Шерёшкой за стряпной склад, недавно найденный в книжнице. Думал, Ворон сам отправится доводить вороватых насельников до ночного удушья, выведывая, чей отец уволок из крепости царское блюдо да в какую сторону продал.
— Может, ты скорее управишься?.. — вырвалось у него.
Ворон поднял бровь. Его дело догляд. Он, конечно, не даст Лыкашу ни пропасть, ни потерпеть неудачу… но и подменять собою не станет. Лыкаш только рукой махнул, первый вышел вон со двора.
Дровник у Шерёшки был просторный, щепы и чурки полнили навес едва до середины. Тщедушные хворостины, добытые хозяйкой, сразу было знать от поленьев, наколотых мужскими неутомимыми руками.
Надейка вытащила свою постель, разложила у стенки. Ирша с Гойчином собирались ночевать дорожным обычаем, довольствуясь кожухами: «Мы мораничи. Нам с дядей Вороном на орудья ходить!» И удрали со двора — якобы разведывать кипуны. На деле, конечно, подсматривать, как-то дядя Ворон будет досаждать деревенским. А заодно — хоть ненадолго убраться от злющей хозяйки, с которой один только дядя Ворон сладить и мог.
Надейка выкладывала из санок последнюю плитку чёрного камня, добытого в развалинах крепости. На крылечке вновь стукнула сошка.
— Ты, бестолочь, какое понятие о царских ризах можешь иметь? — требовательно и как-то обиженно спросила Шерёшка. — Ты в Беду хорошо если в мамкином брюхе играла!
Надейка покорно опустила глаза:
— Твоя правда, тётенька. У государыни платье белое, всё синими незабудками. А у государя корзно серебряное, с плеча книзу прикраса в синюю и зелёную нитку…
— Тьфу! — озлилась Шерёшка. — Где то узорочье, негодница? И где наши грязи?
— На картине…
— Что?
— Мне картину велено поновить. С четой праведной.
— Кто велел?
— Господин Лихарь орудье вменил…
Шерёшка зло отмахнулась:
— Картины жаль. А Лихарю неудача поделом станет.
Надейка смолчала.
Шерёшка вдруг ткнула клюкой тяжёленькую чёрную плитку:
— На чём тёртые глины замешивать собралась?
— На желтке с водицею…
