— Сделай милость, поведай нашему неразумию. Там что, волки-самоглоты стаями бродят или мороз трещит небывалый? Снег текучий с холмов сойти норовит?
— Огни горят… Острахиль-птица голосом кличет…
Едоки неловко переглянулись. Ответили честно:
— О тамошних погибелях, паренёк, нам толком неведомо. Мы туда не ходили, а кто ходил, не расскажет. Этот вот как-то выскочил, да лучше бы совсем не выскакивал.
Жестокой истине никто не стал возражать. Лыкаш пальцами разорвал половинку оладушка, бросил в плошку рабу. Тот жадно приник, зачавкал по-собачьи. А как ему ещё, если руки беспалые.
— Два яичка в моху, палка наверху, — похабничал пьяный Гузыня. — Что таково́? А глаза в ресницах и нос!
Гости досадливо морщились, но щунять не спешили. Детинушка был саженного росту, кулаки жернова. Осердится, в подпол сквозь половицы уронит.
— Девки в мыльне распалились, — орал Хвойка непотребную песню, — выбегали на мороз!..
Лыкаш спросил вполголоса:
— А если Путила… твоего… в то дальнее Пролётище послал? Седмицу велишь скамью здесь просиживать?
— Не велю.
— Так он…
— Он следопыт. Его чаемых гостей послали встречать. С утра жданных.
Лыкаш посмотрел на Цыплю, снова задремавшую на колене у Ворона. Ощутил некоторую ревность.
— Хорошавочкой поднимется, — сказал он спутнику. — Ленту в косу вплетёт, тогда, может, мне голову на плечико склонит.
Дикомыт усмехнулся:
— Не к тебе в поварню веду.
— А куда?..
Вопрошание повисло. Ворон забыл про товарища, прислушиваясь к разговору в сенях. Лыкаш тоже навострил уши. Путила кого-то громко бранил, в сердцах обзывал слепым, глухим и никчёмным. Виновный немовато оправдывался. Потом дверь отворилась. Чуть косолапя, вошёл неудачливый следопыт. Внёс кожух, пегий от инея. Против былого Порейка выглядел потасканным. Отвыкшим от сытости и веселья.
Недовольный Путила кивнул ему на Гузыню, выместил недовольство:
— Сходи уйми.
Ворон улыбнулся.
У Лыкаша враз пропала из живота приятная тяжесть. Дикомыт собирался довершить орудье. Вот сейчас. Вот прямо сейчас…
— Кожухи готовь, — негромко приказал он Лыкашу. — Пойдём скоро.
Беловолосый Хвойка занимал весь угол. С прочими братьями, верно, заполонил бы кружало.
— Я к милёночке ходил по лесной тропиночке, — выводил он мимо всякого ладу.
— Мир по дороге, друг мой, — подступил к нему несчастный Порейка.
Веселье Гузыни, по обычаю пьяных, легко обратилось злостью. Он шатко полез из-за стола:
— Тебе, приболтень, кто позволил песню ломать?
Порейка потянулся было… Рука, ловко протыкавшая копьём снег, людей, оботуров, не улежалась на могутном плече. Порейка спиной вперёд отлетел прямо к скамье, откуда вылезали орудники. Кровь из носу брызгала на рубаху. Лыкаш подхватил Цыплю, Ворон поймал падающего работника. Удержал, чтоб тот голову о столешницу не расшиб. Поставил на ноги:
— Журиться оставь. Бе́ды не замучили, а победу́шки минуются.
Хлопнул жалеючи по спине. Пошёл с Лыкашом вон из кружала.
— Гуляй! Слышь, Гуляй! Как мыслишь, друже? Ещё помнит любушка, как ты за неё морды расписывал?
— Была любушка. Теперь — мужатая бабонька.
— Небось в молодёнушках толком не покрасовалась, без поры дитё родила…
— Сыночка. Горластого.
— С пелёнок ворчливого.
— Только что не хромого.
Гуляй хмыкал, расправлял плечи.
— Уйдём, знамо, снова родит.
— А муж на беседу не пустит?
— Не пустит, значит, другой ныне рожать.
— Да не ей одной…
Места кругом были праздничные. Почти не сгубленный лес, на соснах полно длинной хвои, хоть в щёлок опускай да пряжу сучи. Беговые ирты лихо мчат по звонкому черепу, саночки на долгих спусках норовят погонять. Впереди у сеггаровичей ночёвка в дружеском зеленце. Печное тепло, жар мыльни.
Торопливый огонь любовных объятий…
— Эй! Незамайка! — Это обращались уже к Светелу. — Ты, кроме пла́чей дикомытских, из своих гуслей можешь что-нибудь высечь? Плясовую весёлую?
— Могу, — отвечал Светел надменно. Сам тотчас задумался, как бы не оплошать.
— Вот когда Крыло с нами ходил, бывало, только заиграет, вся краса молодая из круговеньки бегом спешит, — улыбнулась воспоминанию Ильгра. — Как-то ныне получится.
«Да я!.. А правда, получится?..» Светел попытался навскидку вспомнить хоть одну песню. Память была пуста.
— Прежде Боброк в Путилино кружало возами битых уток да гусей отправлял.
— И теперь небось отправляет.
— Значит, голодны не уйдём.
— Перины пуховые доведётся ли, братья, опробовать?
— Хороши калачи были в Твёрже. Бобрёнушки таких напекут ли?
«Жди! Кишка тонка против наших калашниц!»
— Мыльню нагрели бы. А без калачей проживём.
У Светела зачесалась кожа под правой ключицей, в ушах отдалось давнее предупреждение: «В мыльню с ними не соблазняйся!»
«А позовут, атя, что делать? Сказать, обет принял мыльни не ведать, пока брата ищу?.. — При мысли о лжи чесотка разбежалась по телу. — Дай совета…»
