Воеводское слово кремень. У ворот Светел спустил струны, закутал Обидные. Снова стал простым отроком, безропотным, бессловесным. Пока вдругорядь готовили мыльню, Светела назначили сторожить. Негоже добру, а главное, воинской справе лежать без присмотру.
— Сменим, — милостиво обронил Косохлёст. — Погодя.
Это значило, что мыльни и накрытых столов Светелу не видать. «Ну и ладно. Всё равно ничего вкусней маминого калача не сготовлено…» Светела ещё возносило гордое чувство: а совладал! а не посрамил!.. Возносило, помогало мелкие невзгоды прощать. Съеденное на пиру пройдёт черевами. День минул — и нету его, а нынешние песни под ёлками не скоро в памяти отзвучат.
Деревня была устроена как один большой двор. Избы, клети, ухожи — всё под кровом, всё опутано переходами. Сразу видно, большая семья живёт. Одного рода потомки. Потому, может, и дружину так привечают. Зеленец уединённый — откуда сватов ждать? В Твёрже иначе. Там всё же дальние крови вместе сошлись. Не односемьяне — шабры.
Со стороны общинного дома наплывали снедные запахи, сдержанно гудело веселье. Кто-то из бобровичей, отмещая недавний плясовой разгул, густым голосом тянул святую хвалу. Светел слушал, снова думал о брате. Гусельное буйство в нём отгорало, понемногу клонило в сон. Светел слезал с санок, обходил двор, разминал спину и плечи. Между тем страсть, рождённая от натянутых струн, отнюдь не заглохла, лишь проточила новое русло. По тёмным переходам мужской смех переплетался с девичьим. Двойные размытые тени проскальзывали в собачник, не спешили наружу. «Совет да любовь, а я стороной!» Но на сей счёт у Светела тоже имелись воспоминания. От них неволей становилось страшно, жарко и сладко. Он даже вздрогнул, когда из общинного дома с миской в руках вышла девка и направилась к нему.
— Не побрезгуй угощением, господин витязь. Повечеряй.
Рука сама дёрнула ложку из поясного кармана.
— Благо, славёнушка, твоей доброте… Только я не витязь ещё. Так, па́сербок. Отрок дружинный.
Румяная каша, заправленная козьим маслом, блаженно исчезала прямо во рту, не достигая брюха.
— Мне ваш чин воинский — звук пустой, — отмахнулась девка. — Я одно видела: ты, над песнями сидя, светился весь.
Она была статная. Круглый подбородок, губы уголками вверх. Такая сама дров наколет, сама поднимет копьё да любого обидчика и насадит. А мужу семерых сынков народит, крепких, как колобки. Светел даже заробел слегка такой женской власти. Вспомнилась Полада, стыдливая, тихая, отчего бы?.. Девок пойми! А бобрёнушка продолжала:
— Тебе б гусельки поголосистей вместо этих, гнусавых. Не сам ли долбил?
— Сам…
— Беда поправимая. — Девка села рядом на санки. — Вас воевода в Пролётище наниматься ведёт? Заработаете, ты попроси, пусть купит тебе добрый сосудец гудебный. А пока растолкуй, умишком не постигну, чем тебя мои кугиклы так напугали? Чуть гусли не выронил! Сдумал, тебя слушать забудут, ко мне лицо обратят?
«И гусли у меня гнусавые. И сам я дурак…»
— Не, — отрёкся он вслух. — О том даже не думал. Братёнок мой кугиклами тешился.
— Брат? Снастишкой девичьей?
Светел было насупился, смекнул отшутиться, пусть неуклюже:
— На то парень, чтоб девичьей снастишке радоваться.
Посмеялись.
— Что за боль у тебя о нём? — совсем другим голосом спросила приметливая кугикальщица. — Нешто к родителям младшенького проводил?
Светел выговорил упрямо:
— Живой он. В плену мается.
Не помянул котляров. В деревне, где насаждено моранское поклонение, их не хулить стать.
Она коснулась серых треугольников на его поясе, означавших решимость:
— Вот, значит, откуда узор. А я гадаю стою.
— Я отроком в дружину пошёл, чтобы всему научиться и его вызволить. Хочешь, покажу?
Ярое вдохновение снова в нём расходилось. Руки, толком не остывшие от живых струн, просили если не объятий, так оружия. Светел вытащил поясной короткий ножик, велел числить боевым длинным клинком:
— Витязь один правило намедни творил… Вот, гляди, вороги спереди посягают! Раз!
И прянул вправо, где обозначилось Лихарево скоблёное рыло под бледными волосами. Думал с лёту повторить Косохлёстовы чудеса возле Духовой щельи, куда! Всё легко, со стороны глядючи! Боевой пляс Косохлёста поражал страшной наполненностью движений, у Светела руки-ноги барахтались сами по себе, без ладу, без толку. Тело отвечало медлительно, тяжело, неумело. «Ах вот ты как?..» Не поспеть с ударом было просто нельзя. Светел весь вложился в порыв… Бритые скулы Лихаря густо залила кровь. Недосуг мешкать! Слева подходил Ветер, и уж этот ножом владел — Лихарю во сне не приснится. Какое там правило Косохлёстово! Ветра не угадаешь, не понадеешься… Броску Светела вздумал противиться самый воздух, вдруг ставший густой липкой топью. Это надвигался предел. Проломить его, и придёт великая ясность. Светел кинул нож из руки в руку, выгадывая с ударом…
Дверь собачника скрипнула, отворяясь.
…Мёртвый Лихарь, Ветер, сберёгший тонкий волосок жизни, и кто там был ещё — рассеялись в воздухе. Светел оглянулся.
Через порог наружу перешагивал Сеггар.
