Больше Ознобиша не видел почти ничего. С двух сторон обрушились ломающие тело удары, в глаза ринулся снег, из упрямой руки наконец выбило нож.
— Лёгкой смертью побрезговал?.. Теперь уж не обессудь…
Белая тащиха комкала, размыкивала исписанные листы. Беспечные девы-снегурки подхватывали их, кружили, играя несли прочь. Скоро Ознобиша и это перестал видеть.
У завтрашнего державца нынче жизнь была не жизнь, а сплошные заботы. Седмицу назад родила чёрная девка Сулёнка. Не в крепости рожала, конечно. Девку на сносях отдали в острожок: там спустя время и сватов будет ждать. Де́тница из Чёрной Пятери всем невестам невеста. С нею милость Владычицы. Ну и приданое Ветер неплохое даёт. За прилежный труд, за доброту к его молодцам… И кому складывать в сундук тонкую посуду, красивые покупные сряды, которые расторопной приспешнице недосуг своеручно шить-вышивать?.. Конечно, Лыкашу. Помимо бесчисленных иных попечений.
Между прочим, в спорах, кто всё-таки обрюхатил Сулёнку, поглядывали и на него.
— Все девки службы здесь ищут ради наших объятий.
— Любой счастье от тайного воина понести…
— И Кобоха тщилась, наверно?
— А как же. Давно, в самом начале.
— Сладкие верхосыточки лакомей показались.
— И Надейка хотела. Пока варом не обварилась.
— Теперь кто позарится? Подол вздёрнешь, а там…
— Ты того… тише про Надейку. Ворон в темечко бы не клюнул.
— Да я что, я же шутя…
Ну и ладно. Родила Сулёнка мальчишку, эка невидаль. Почешут языки день-другой, забудут. На Чёрную Пятерь надвигалась иная перемена. Великая, совсем небывалая.
Смена державца.
Третьего по старшинству в крепости.
Пока державство было недосягаемо далеко, Лыкаш его ждал с гордостью. Придвинулось — насел страх. Проводят Инберна, и всё тотчас вывалится из рук. Расползётся плесень, переставшая бояться красной соли. Возгордится Кобоха. Стряпки слушаться оставят, за спиной хихикать начнут. Прожорливые новые ложки найдут ход в подвал, растащат припасы…
— Стряпок сам усмиришь, — ободрил Пороша. — На мелюзгу межеумки есть для пригляда.
— Плесень раньше отваживали и теперь совладаем.
— А Кобоха возгордится, Ворона позовёшь, — засмеялся Хотён. — Она дикомыта по сию пору как видит, спрятаться норовит.
Лыкаш смеялся с парнями и… всё равно, хоть убей, господином Звигуром себя не чувствовал.
— Прядку срежут, почувствуешь, — уверенно предрёк Ворон.
Лыкаш жадно спросил:
— А ты? Когда учитель имя вручал?
— Ну… — задумался дикомыт. — Заново не родился, но… сразу будто повеяло. Взабыль немножко другим с колен поднялся.
Все они изменились, мальчишки, то дравшиеся, то делившие телесную греву в поезде котляров. И Хотён, и Пороша с Бухаркой. Взросление копилось исподволь. Не каждый день бросалось в глаза. Лишь на поворотах, как нынче. Когда сам себя неволей видишь со стороны.
Дней за десять до назначенного отъезда Инберна Гелхи Ветер призвал обоих державцев. Будущего и прежнего.
— Завтра в лесной притон, — велел Лыкашу. — Всем объявишь, кто из твоего скопа остался. Ещё мы с Лихарем, старших с десяток. Нет, не для учения. Почестные столы идём столовать…
"Инберна ради! А что не в крепости?"
— …тебя чествовать.
"Меня?.." Мысли ринулись кувырком. Испытывает? Спросишь — усомнишься в приказе. Не спросишь — Инберну презрение. Выбирай.
— Всё постиг, сын?
Явить сомнение Воробыш не захотел.
— Учитель, воля твоя… На сколь дён брать припаса?
— Пока на седмицу, там видно будет. Ступай.
Лыкаш удалился сбитый с толку, напуганный. Давняя, первая в его жизни почесть разрешилась одиночеством, страхом, слезами. Тут забоишься второй. Ну окажется чревата чем ещё горше!
Увидел Ворона, окликнул, передал новость. Дикомыт улыбнулся:
— Робеешь?
— Ещё как, — сознался Лыкаш.
Перед Вороном почему-то не было стыдно тряских коленок.
Когда за Воробышем закрылась дверь, Ветер опустил руку Инберну на плечо.
— Не в пронос твоей чести, старый друг…
Державец, было насупившийся, просветлел. Величаво отмёл обиды:
— Какая у нас с тобой может быть честь превыше чести Владычицы!
— Ты верно понял меня, — кивнул Ветер. — Мы не бояре, местничающие возле царского трона. Мирской славы нам не наискивать. Ради орудья Матери Правосудной ты, многоопытный, потребен мне здесь. Дело таково, что беспутные юнцы не опора.
Взгляд Инберна стал очень внимательным.
— Истинно, нет сподобленья превыше службы Владычице…
— Пока мы в нетчинах будем, прибежит Белозуб. Срок ему из Коряжина воротиться, — стал рассказывать Ветер. — Я непременно хочу, чтобы он с Лихарем и Вороном разминулся. Потому детей увожу. Объявится — пошлёшь гонца к нам в притон. Велишь не болтать, только мне на ухо донести.
— Из Коряжина, — повторил Инберн. Спохватился: — Там же грамотник твой, как его… Ознобуша? Поди, к нему посылал?
Инберну Ветер доверял так, как собирался не скоро ещё доверять Лыкашу.
