Беримёд угрюмо добавил:
— И то… старший хотя бы на братьев руку не поднимал.
Он дружил с Белозубом, привечал опалённого. Белозуб помогал ему в боевом городке, охотно показывал неучам, как метко стрелять, как от стрел уворачиваться, даже ока лишившись.
Лыкаш спустился с крылечка, пошёл вперёд. Кто-то повернулся к державцу, тут же уставились все. Последние мгновения привычного мира. Неотвратимый излом, земля, уходящая из-под ног…
Он глухо выговорил:
— Владычица… поцеловала.
В ответ поднялся ропот. Испуганный, горестный, негодующий.
— Слыхали, беспрочие, две руки ленящиеся сплотить? — Стень перекрыл голоса, ощерив разом все зубы. — Уходит сквозь тучи краса воинства, спешит на зов Матери Справедливой! Кто усомнится, что это дитя к Ней на правое колено воссядет?
У ничтожного виновника волосы торчали дыбом, склеенные кровью, пасокой, по́том. Из-под короткой палки, смявшей рот, на грудь точилась слюна.
— Белозуб однажды ошибся, был опалён, — гордо продолжал Лихарь. — Сколько лет он очистить своё имя мечтал! Нового орудья добивался ради Царицы! И взял, заслужил! В том подвиг его!.. Станет герою Великий Погреб наградой, дымные крылья к порогу Владычицы вознесут… А сколько земных дел мог ещё совершить! Вместе с Беримёдом мог встать, служение нести рядом со мной… Теперь только вспоминать доблесть его!
Рука рванула ворот, голову Ознобиши мотнуло с плеча на плечо. Брезгливая жалость, вначале мелькавшая на лицах, сменялась жаждой правого воздаяния. Отступнику, перешагнувшему братскую кровь, какая может быть щада? Выкрик Шагалы о немедленной казни в притоне и о персте, зачуранном для себя, празднословием уже не казался.
— От своего погиб! — горевал Беримёд. — Он же думал, ослушника щуняет, на увет отцовский везёт, на правое наставление. Смиловался в дороге… не чужой ведь…
— Был когда-то. Такой хуже врага, — сказал Лихарь.
— Путы снял, слову поверил…
— Враг не предаёт, он и так враг. Зато когда прежний брат! В сердце ножом!
Беримёд первый встретил орудников. Прежде других услышал их сказку. Мысль о тайных делах и возможной неправде была слишком страшна, Лыкаш гнал её, она возвращалась. Так и не дав воли сомнению, он отважился лишь заметить:
— Кляпыш вынуть бы, пусть за себя скажет.
Стень отмахнулся:
— Белозуба отступник уже улестил. Хватит слов! Ныне по делам будем рассуживать, а дело его — вон, тело стынущее!
О плечо Ознобиши разбился ком снега, тайное воинство с угрозой качнулось вперёд.
— Эрелису в столице служил, царевичу шегардайскому. Белозуб его телохранителя когда-то в плен взял. С того злоба.
— Отмстил, значит, за царского рынду!
— Так Белозуб путы снял? Вьялец вроде баял, сам развязался…
— Из поруба не улызгнёт?
— Жилы подрезать, чтобы смирно сидел.
— Умел ножом угощать, сам пусть отведает.
— Чтобы запинался пореже, учителю отвечая!
— А то пусть бы в самом деле слово сказал? — снова буркнул Лыкаш.
Его не услышали. Кровожадные голоса отчётливо преобладали.
— Надо уже в поруб спускать, как велено, — тревожно проговорил Беримёд. — Сейчас вздумают прямо тут разорвать, и поди останови их, а за учителем пока добежим!
— Надо, — согласился Лихарь. — Сам западню постережёшь, друже? Боюсь, до утра чего не удумали бы. За пленника я разок у столба уже отстоял…
Беримёд кивнул было — но движения не завершил. Он смотрел за спину Лыкашу. В ту сторону постепенно обращались все взгляды, выкрики умолкали. Державец оглянулся. Через двор, заметно прихрамывая, к ним шёл отчаянно зевающий Ворон.
Лыкаш успел мысленно попенять дикомыту: почему только сейчас?.. Успел вообразить три возможных исхода и трижды пожалеть о своём преступлении. Успел метнуть взгляд на Лихаря. Заметил жгучую досаду, мгновенный расчёт… стремительно принятое решение.
— Иди сюда! — почти весело окликнул Ворона стень. — Мы тут совет держим! Думу думаем, как Белозубова убийцу до утра в порубе уберечь!
— Кого?..
Лыкаш первым шагнул прочь, остальные тоже подались в стороны.
Ворон подавился очередным зевком.
Ознобиша рванулся навстречу, подплывшие кровью глаза вспыхнули отчаянной надеждой. Вот теперь всё будет хорошо! "Сквара! Брат! Это я… я…"
Мгновение узнавания минуло, и… и всё. Дикомыт лишь спросил хрипло, бестолково спросонья:
— Белозуб вернулся? А что с ним?
— Да ты всё проспал!..
Ему наперебой стали рассказывать.
— Ознобишка отступник!
— Царевича на котёл восставлял!
— Ответа за грехи убоялся, насилком везли.
— Путы сбросил, убёгом побёг!
— Брата насмерть изранил!
— Учитель велел в поруб спустить, завтра казнит.
— Прямо здесь или у крепости, на том дереве.
— Чтоб всем в назидание…
— Я перст зачурал! — похвастал Шагала.
Ворон слушал, рассеянно глядя по сторонам. Дескать, спору нет, великая и страшная притча, но что на весь лес-то шум поднимать?..
— Спать пойду.
— Погоди, ты же с ним водился, — вспомнил Шагала.
Ворон остановил на нём сумрачный взгляд:
— А ещё я за рекой жил когда-то. И что теперь?
— Так дружка твоего…
— Ну вас, — отмахнулся Ворон, и Лыкаш вспомнил: про Ознобишу он последние годы заговаривал всё реже. — Спать пойду.
"А я его… поперёк приказа… зря страху набрался…"
— Казнь не проспи, — сказал Лихарь.
