— Что, бабушка?
— Уток покорми. А ты, невестушка, сядь.
Равдуша присела на лавку. Сжала руку рукой. Обежала взглядом избу. Голубая чаша в божнице, белые корзинки на полицах… Вдруг хлынули слёзы.
— Со Светелком худо…
— С чего взяла? — нахмурилась Корениха.
— Не ведаю… Душа пополам…
На лице бабки резче обозначились морщины.
— Погоди реветь. Он же, уходя, за стол подержался?
— Правой рукой… и печь в тот день не топили…
Ерга Корениха подсела к ней, обняла:
— И не зашивали мы с тобой ничего. Утрись, глупая! Всё на добрую дорогу, всё к возвращению.
— Ещё пол три дня не мели, — вроде начала успокаиваться Равдуша, но сердцу просто так молчать не велишь. — Матушка! Он последней ночью гусли строгал! Это же не к добру?.. Не к добру?..
Корениха не выдала, что у самой всё дрожало внутри. Голос прозвучал ровно, сурово:
— Зато хотел Золотые взять, да в спешке покинул. Значит, вернётся.
— Так он ведь… — всхлипывала Равдуша. — Светелко их нарочно! В обиде!.. Это я, бессмысленная, сыночка оговорила…
— Сказано, забыл, — твёрдо повторила Корениха. — Вернётся, в руки возьмёт. Почто Жогушке гудить воспрещаешь?
— Ну… не ладно оно…
— Тебе ладно будет, если без игреца рассохнутся? С тоски пропадут? — Задумалась, добавила почти ласково: — А сама ты, дитятко, пой, благословляю.
Равдуша вскинула глаза, больные, опухшие:
— Отпела уж я своё… Пусть Жогушка теперь…
— Пой, велю! — вновь посуровела Корениха. — Мозолика небось от самого мостка назад привела. И Светелка приведёшь. Твоё слово материнское, самовластное!
Не должно в избу печаль допускать. В доме радость жить должна, любовь да веселье. Тогда и Смерть, заглянув, поймёт, что дверью ошиблась.
Уже наспел полдень, мало отличимый от сумерек, когда с лесной тропки на старый большак выбралась длинная нарта. Четвёрка усердных псов, небогатый скарб под кожаной полстью, сзади в таске чуночки с большим лёгким коробом. И людей четверо. Впереди парень с девкой, при санях середовичи. Один рослый, суровый, привычный к лыжам и лесу. Второй толстый, в полосатых штанах, из-под меховой шапки сухие кудри волной.
На дороге вожак упряжки сразу ткнулся носом в уброд.
— Свежий след чует, — сказал хозяин саней. Кликнул сына: — Что там, Неугас?
Парень уже грёб в стороны белый вьющийся пух.
— Мораничи прошли, — ответил он почти сразу. — В ту сторону, в Пятерь свою. Одного несли, бережно так…
Непогодье перебил:
— Нет нам дела до крапивного семени. Прошли и прошли, а мы стороной.
Он хмурился. Из его зеленца не было проезжего ходу на север: урманы, ломаные скалы, несколько бездонных оврагов. Торный путь лежал по заливу, но идти через Неустроев затон да близ Чёрной Пятери вдовец брезговал. Значит, хочешь или нет, бери на восток, к шегардайской дороге. Мораничи и здесь норовили путь перейти, но, милостью святого Огня, ныне счастливо разминулись.
А если молитвы будут услышаны, здешними гривами больше и ходить не придётся…
Древняя дорога, изрядно покорёженная в Беду, всё-таки лежала свободная от снеголома. Упряжка заметно приободрилась: выносливые коренники, надёжный помощник и некрупный умный вожак, привычный слушаться голоса.
Через полверсты начался уклон.
— Вперёд, Малыш! — крикнул Неугас весело.
Сам помчался рядом с нартой, радуясь быстрому бегу. Девка полетела вдогон.
— Всё им игрушки, — буркнул Непогодье.
Имя было ему удивительно впору. Кудри и борода одной тёмной тучей, глаза льдисто-серые, светлые на задубелом лице. Суровый богопротивник, строгий отец, никак не смягчающий сердце к зазнобушке сына.
Галуха проводил тоскливым взглядом свой короб. Разгонятся псы, опрокинут на бойкой дороге! По щепочкам не собрать будет гудебных хрупких снарядцев. И журить не рука. Из милости в доме приняли, из милости с собой взяли. Галуха поддакнул:
— Что взять! Молодые.
— Через пустую девку за море! — сетовал Непогодье. Привыкнув жить на отшибе, он радовался беседе с разумным, знающим жизнь человеком. — Как ввадилась, начал я ждать злосчастья. Сына в кабалу за неё, а?
— И не говори, — согласился Галуха. На самом деле храбрая Избава ему нравилась. Как ни мало гостил он у отца с сыном, и то приметил, сколь похорошело в её руках бирючье логово Непогодья. Подумаешь, собой не красавица. Красоту один день замечают. А уж как внука родит батюшке свёкру…
— Теперь вот с корня срываюсь, — сердито продолжал Непогодье. — Ждать ли, пока очувствуется Неустрой, за веном придёт?
Галуха потёр нос рукавицей. "Сам небось в Аррантиаду давно мыслями летел, да сын упирался. А тут всё решилось!" Вслух сказал:
— Обещал же вроде… ну, тот… Вено искупить?
Зря сказал. Непогодье вконец помрачнел, отрезал:
— Нету им веры!
Нарта тем временем унеслась далеко вперёд, бубенцы на потяге и те растворились в глухом говоре леса. После истребления телепеничей вроде кого бы на дороге страшиться? Однако смутная тревога не отпускала, в шорохе снега мстились крадущиеся шаги. Выбравшись на бедовник, Непогодье вгляделся:
— Назад, что ли, бежит?..
Избава вправду мчалась обратно, по-мужски размашисто толкая себя кайком.
— Ну? — неласково встретил девку будущий свёкор. — Что опять?
Она моргала, боялась.
