«А про то, какой я негодник, мне и без тебя каждый день учитель рассказывает…»
Галуха пуще прежнего налился краской. Тугие кудри снова мотнулись ворохом безжизненных завитков.
— Ну и пошёл вон!
Сквара двинулся вон, сперва гордо и быстро, потом замедлил шаги. Мысль, что учителю, приказавшему им столковаться, выйдет обида, тяготила резвые ноги. Опёнок почти надумал вернуться, повиниться, когда попущеник свирепо окликнул:
— А ну поди сюда, никчёмный!
Сквара с большим облегчением подошёл. Галуха держал гусли, как держит свою добычу ребёнок, что-то отвоевавший в детской распре и смутно укоряемый совестью.
— Щель, которую ты по своему невежеству собрался заклеить, на самом деле есть изыск, устроенный ради гудебных чудес. Ты одно правильное слово сказал: дышит. Вот, если твоё ухо способно уловить разницу…
Он не глядя, привычным движением заставил лёгкий снаряд издать звонкое и богатое созвучие. Быстро взялся за нижнюю поличку, стал попеременно прижимать и отпускать её. Звук действительно задышал, делаясь то задумчивым, то радостным и открытым.
— На. И не жалуйся потом, что не дали побренькать.
Сквара сел, поставил гусли, как надлежало, на колени ребром… Вновь попробовал струны, привыкая к их голосам… Пальцы побежали сами собой, воззвав давнишней припесней:
Галуха из красного внезапно стал белым, как подпорченный сыр.
— Это что?..
Ему словно кулаком влепили под дых. Сквара поспешно заглушил струны, успев испугаться, что сейчас его выгонят вон уже окончательно.
— Это?.. Ну…
— Эту песню играет боговдохновенный Кербога. Где ты её подхватил?
Врать Сквара так и не наловчился. Он едва не начал рассказывать, как менял напев на слова и каково пришлось торговаться с плутом-скоморохом. Удержал его взгляд попущеника, отчаянный, какой-то больной.
— Ну… — повторил Опёнок. — Меня учитель забрал, когда мы на праздник приехали… А там потешники играли. Вот.
— А ещё чего ты у Кербоги набрался?
«Бог Грозы промолвил Богу Огня… Судьбы пишутся на скорбном листе…» Сквара потупился, пробурчал:
— Так когда это было. Три года с лишком. Я всего и не упомню.
Галуха словно заново учился дышать. Видно было, что теперь уже его распирало любопытство. Ненасытное и почему-то запретное. Сквара стал ждать расспросов, но попущеник молча прошёлся несколько раз из угла в угол.
— И… как он теперь? Кербога?
— Седой, — недоумевая про себя, сказал Сквара. — Маковка лысая. Топоры мечет ловко. С дедушкой Гудимом ездит, с дочкой Арелой…
Попущеник прошёлся ещё. Лицо помалу становилось обычного цвета.
— Говорят, ты в покаянной петь любишь.
«В покаянной?..»
— Ну… Люблю, господин…
— А известно тебе, что в одних её углах сказанное возле двери звучит громко, тогда как в других пропадает? Идём, покажу.
Сквара тоскливо оглянулся на разложенные гудебные снасти:
— Я думал, ты на всём учить будешь…
Маленький и толстый Галуха вдруг приосанился, даже повёл рукой, точно лицедей, вышедший на подвысь представлять величественного древнего царя.
— Тебе это не нужно. Ты любое орудие согласишь, если не с первой попытки, так со второй. Я тебя начаткам звукословия стану учить.
Сквара не удержался, вздохнул. Ну почему учитель считал первым долгом воина преодоление скуки?..
— И не вздыхай мне! — строго воздел палец попущеник. — Многие игрецы обходятся чуяньем, однако их постижению отмерен предел. Ты ведь не собираешься весь век дудеть и бренчать, не ведая смысла? Я тебе объясню, как рождаются звуковые дрожанья и какие законы управляют их переносом… Хочешь знать, как устроить, чтобы шёпот был услышан за сотню шагов и только тем человеком, которому предназначен? Хочешь знать, как двоим переговариваться в большом зале, стоя у разных стен и не боясь быть подслушанными? За мной!
Полных две седмицы Сквара надоедал древоделам и чуть не перевёл у них в ремесленной весь клей, свивая из берёсты длинные трубы. Эти трубы они с попущеником таскали потом по всей крепости. Бывало и так, что Галуха поднимался в Торговую башню, а Сквара лез по Наклонной, забираясь даже выше тумана. Со стороны было похоже, что занимались они чем-то необыкновенно весёлым, но Ветер приглядывал за обоими с растущим неодобрением.
— Всё, — сказал он однажды. — Ты, ученик, поди забыл уже, как бегать на лыжах и прятаться от погони. Завтра я вас в лесной притон поведу. А тебе, Галуха, своей дорогой ехать пора.
Сквара так и сник, но ответ мог быть только один:
— Учитель, воля твоя…
Ветер заглянул в погасшие глаза парня, дал подзатыльник. Несильный, почти ласковый.
— Кое-чего ты ещё не в силах понять, поэтому доверься моему разумению. Я вижу, как влечёт тебя гудебное дело. Но если так дальше пойдёт, ты станешь в лучшем случае таким же горемыкой… попущеником снулым… а о худшем я и говорить не желаю.
Вечером Сквара долго искал Галуху, торопясь потолковать с ним напоследок, но заезжего наставника нигде не было видно. Сообразив, что толком проститься им уже не дадут, Сквара грустно потащился в опочивальный покой.
