Правда, восторг длился недолго. Мороз успел уйти не только из воздуха. Лыжница в самом деле была отлично видна, но тучи, приплывшие из дальних далей, уже превратили крепкий снеговой панцирь во влажную и рыхлую мякоть. Весёлая гонка не задалась почти сразу. Какое веселье, если двинешь ногу — и вместо длинного летучего шага лыжа проваливается на две пяди вниз… да ещё прячется под россыпями льдистого бисера. Поди-ткось подними для нового переступа!
Сквара живо соскучился по лапкам, оставленным в притоне. Потом стал думать, чего на самом деле ждал от них Ветер. Чтобы явили послушание — и каково пришлось, таково бежали? А может, следовало явить сообразительность, вернуться за снегоступами, пока ещё недалеко отошли? Или другой раз, когда велят взять длинные лыжи, надо будет лапки приторочить на кузов?..
Пока ясно было одно: когда они разыщут мостик через овраг и еле живые вползут на нужную горку, учитель посмеётся. Вам, скажет он, не на девок глаза лупить, а у Инберна лишку каши выслуживать…
Хотён отступил в сторону, Скваре пришёл черёд идти первым. Он оглянулся. Мальчишки по большинству избавились от удушливых харь. Сквара всё-таки решил потерпеть ещё, хотя начавшие пробиваться усы противно цеплялись за мокрый от дыхания мех. Сзади топтался Ознобиша. Он личину тоже не снимал, крепился.
— Тропи давай, — буркнул Хотён, сваливаясь назад. Добавил: — Наглядыш!
— От наглядыша слышали, — сказал Сквара.
Хотёна с некоторых пор начал привечать Лихарь. Скваре это было всё равно, потому что стеня он не любил, но Хотён очень гордился.
Сквара взялся ломать и раскидывать липкий снег, а чтобы поменьше скучать, начал думать о девках. Перед глазами возник девичий танок в весеннем лесу. Рукодельницы и красавицы немного старше их с братом плыли вереницей, все важные и неприступные, в распахнутых шубах, чтобы видны были браные прошвы добрых понёв, узорчатые шушпаны и бисерные махры поясов, ждущих свадебного узла… Ещё была соседская девочка Ишутка, которую они со Светелом взялись было дразнить, но не вынесли её слёз, сами принялись утешать, повели к себе в избу, упросили бабушку показать кукол…
— Девки, они подарочки любят, — со знанием дела рассуждал сзади Пороша. — Бусы на шею, серьгу в ушко. И не костяную какую, а серебряную, да с камушком чтоб!
Иные ребята уже полюбили опытные взрослые разговоры. Сквара к ним жадно прислушивался, но сам не встревал.
— Где бы тот камушек взять, — отдуваясь, посетовал Воробыш.
— Ты и без камушка хорош будешь, — неожиданно великодушно отозвался Пороша. — Девки небось за карман пряников сладко целоваться готовы.
— А всего вернее — песни им петь! — подал голос самый младший, не помнивший солнца.
Он еле поспевал на лыжне. Зато звали его, будто в насмешку, Шагалой.
Ребята повзрослее захохотали:
— Станешь петь, как Галуха, у всех рты перекосит!
— Тебе почём знать?
Сквара навострил уши. Маленький Шагала вытер нос, важно ответил:
— У нас витязи останавливались, с ними весёлый гусляр был, Крыло. Вот бы кто гудьбе нас учил! Мамки руки вымахали, девок поровши. Все по нём сохли!
— Потише бы про гусли… — предупредил кто-то, но осторожного перебили:
— А ты сам слышал, как играл-пел?
— Мне на что, я ж не девка, — опасаясь насмешек, буркнул Шагала. Затем передумал, сказал: — Ну, слышал… Ноги сразу плясать пошли, во как!
Сквара стал думать, получится ли спеть песню гостьям, которых ждал Ветер. В том, что выбежит к учителю первым, он не особенно сомневался.
— Без гудьбы обойдёмся, — веско заявил Хотён. — Которые деревни Владычице виноваты, мы хоть бабу, хоть девку самую румяную выбирай. Мы — мораничи! Нам — воля!
— Эй, дикомыт! — окликнул весёлый Бухарка. — А ты с девками уже миловался когда?
Мимо плыли древесные стволы, окованные серебром. Врать, будто тискал белые плечи, ловил устами уста, было совестно. Правду открывать — почему-то стыдно. Словно должна была эта правда сделать его чем-то хуже Бухарки. Сквара молча повернулся, в прорезь меховой рожи надменно оглядел гнездаря, благо рост позволял.
— А нас, — похвастал Пороша, — господин стень обещал с собой взять, когда в деревню пойдёт. Слышишь? Тебя небось Ветер с собой ни разу не звал!
Сквара в смущении уставился на носки своих лыж. Он, оказывается, понятия не имел, куда ходил Ветер, к кому и зачем. А лихаревичи про своего наставника всё знали.
Ознобиша, бежавший следом, оглянулся:
— Чего для обещал-то? Возле двери стеречь?..
Мальчишки стали смеяться.
Сквара тоже развеселился, прибавил ходу. Слова прыгали и крутились на языке, сплетались в узоры красного склада.
Он чуть не выпустил это вслух, во всё горло. Просто оттого, что радостно было дышать оттепельной сыростью, бежать по лыжнице. Оттого, что, по слухам, где-то ещё плескалось Киян-море, не желавшее уступать вселенской зиме. Напев родился сам собой, явившись удалым и задорным: если не под драку, то под пляску уж точно. Хоть сейчас хватайся за любую Галухину снасть.
