Однажды он поздним вечером был в своем парижском кабинете, когда в дверь кто-то постучал. Подняв глаза от документов, Дмитрий увидел перед собой рослого красивого, элегантно одетого мужчину. Это был полковник ГРУ Олег Калинин.
Аэропорт Ла Гардия скрывался под снегом, однако посадочная полоса была чисто убрана, и посадка прошла гладко.
“Командир самолета, экипаж и тридцать три тысячи акционеров Северо-Американской авиакомпании благодарят вас за полет на нашем лайнере”, – произнес голос в динамиках. Алекс закрыл томик избранных стихов Дилана Томаса, отметив закладкой место, где остановился. Книгу пламенного валлийца он положил в сумку. В последнее время, после многих лет изучения русской поэзии, он заново открывал для себя творчество английских и американских мастеров романтической школы. Талант Томаса, жизнь которого завершилась столь трагическим образом, буквально загипнотизировал его, а одно из стихотворений напомнило о матери: “Мертвы влюбленные, но их жива любовь, и смерть вовек се не победит”.
Клаудия, одетая в светлый вышитый полушубок из овчины, в белые джинсы и сапожки на высоких тонких каблуках, ждала его у входа в здание аэропорта. Привстав на цыпочки, она махала ему рукой, и один из пассажиров, обгоняя Алекса, завистливо пробормотал:
– Почему это некоторым достается все самое лучшее!..
– Боже мой, я все время забываю, насколько ты красива, – прошептал Алекс, обнимая ее.
– Где уж тебе помнить, – поддела Клаудия. – Красотки из Провиденса небось не давали тебе прохода!
Она крепко поцеловала его, затем схватила за руку и потащила за собой.
– Идем! – сказала она, и на ее левой щеке появилась крошечная, нежная ямочка. Рукой она поправила свои пышные черные волосы. С неба снова посыпался снег, и крупные снежинки расцветали на ее волосах словно маргаритки.
– Возьмем такси, я плачу! – объявила она не терпящим возражений тоном.
Уже сидя в салоне автомобиля, Алекс хотел поинтересоваться, чем вызвана эта внезапная щедрость, однако Клаудия сама засыпала его вопросами. Останется ли он в Провиденсе после того, как получит докторскую степень? Может быть, он хочет остаться преподавать в Университете Брауна? Как насчет Колумбийского университета? Остается ли в силе приглашение из Стэнфордского университета? Алекс ответил, что нет, оставаться в Брауне он не хочет, не хочет и преподавать в Колумбийском университете. Что касается Стэнфорда, то их предложение остается в силе, но все будет зависеть от одной вещи.
– От какой? – спросила Клаудия.
– От тебя, – напрямик ответил Алекс.
Похоже, Клаудия ждала этого вопроса. Устроившись поудобнее на сиденье, она словно горностаевую мантию накинула на плечи свой полушубок и принялась рассказывать о своих приключениях, не переводя дыхания и не давая ему вставить ни слова. За последние три недели она обзвонила абсолютно все фирмы, занимающиеся моделированием одежды, и везде получила отказ. Никто не пригласил ее на собеседование, никого не интересовали ни ее анкетные данные, ни наброски, ни ее диплом художника-дизайнера. Везде ей отвечали, что сейчас все штатные вакансии заполнены и что, напротив, в настоящее время они вынуждены даже проводить увольнения. “Нет, – говорили ей, – благодарим вас, мисс Беневенто, однако мы не нуждаемся в новых дизайнерах одежды. Те работники, что у нас есть, вполне нас устраивают. Еще раз спасибо. Просьба не звонить больше и не рассчитывать на наш звонок”.
Бородатый водитель такси на переднем сиденье сочувственно покачал головой. Похоже, что неудачи Клаудии всерьез расстроили его.
А Алекс не мог оторвать глаз от своей Клаудии. Она так увлеклась рассказом, сопровождая его энергичными, выразительными жестами рук и мимикой. Ее живость была заразительна. Рассказывая Алексу о своих попытках, она подражала голосам, которые отвечали ей по телефону, копируя французский акцент, итальянские интонации или протяжный южный выговор. Слово в слово передавая ему отрицательные ответы, которые ей пришлось выслушать, она делала равнодушно-презрительное лицо, а глаза ее метали молнии.
Она не оставляла своих попыток, но никто, совсем никто не нуждался в ее услугах. Однако – в любой истории, которую рассказывала Клаудия, всегда было это “однако”, многозначительное и торжествующее – однако в конце концов она сказала себе: “Basta! Хватит! Ты молода, Клаудия, ты талантлива... ”
– То есть нет, – спохватилась она, – что я говорю! Не просто талантлива, а уникальна, и к тому же – недурна собой. Довольно стоять на кухне своего дома в Бруклине и, держась за материнскую юбку, уговаривать по телефону этих надутых индюков. Так может поступать толстая, старая и уродливая баба. “Ступай к ним, – сказала я себе, – и покажи им, что ты можешь!”
