Вместе с этой разноликой, разноцветной, разноязыкой толпой, объединившей голосистых продавцов и переборчивых покупателей, досужих зевак, поваров, отпускающих еду из огромных дымных котлов, прорицателей и гадалок, промышляющих, вопреки церковным запретам, самих клириков, не забывающих о служении Меркурию с кошельками в глубине монашеских одежд, жонглеров, фокусников, шутов, женщин, торгующих как товаром собственными прелестями, быстроглазых мошенников, городских стражей — за всем этим торжищем стоит громадное разнообразие денег. Со всех сторон текут они сюда. Особый монетный рынок, знающий, что почем, поглощает все подряд. Деньги германских императоров и франкских графств, монеты архиепископов Кельна и Майнца, новых христианских княжеств Палестины — из Триполи, из Антиохии, из Эдессы, константинопольские золотые солиды с портретами бородатых и безбородых императоров, с изображением Победы, вздымающей крест, Богородицы, оскверняемой прикосновениями торгашеских рук, сарацинские безанты, запрещенные к употреблению специальным указом папского легата, так как на золоте с арабскими именами калифов и годом хиджры выбит крест, сирийское серебро с ликами языческих богов, медяки, которые бросают нищим, деньги греческие, арабские, монеты итальянских торговых домов, английские, нормандские и из множества других мест. Бог торговли потеснил сейчас бога войны. Говорили, что месяц назад на этом базаре держали в руках монету с родосским гербом и бородатым профилем — один из тридцати серебряников, за которые был предан на смертную муку Сын человеческий.
Именно потому так страстно проповедуют здесь под крики торгашей, рев возбужденной толпы и звон металла. Сейчас один такой, странствующий монах — высокий рыжий с всклокоченными волосами, босой, в длинной рубахе, подпоясанной веревкой, вещал, взобравшись на камень. Говорил сбивчиво, путая слова, захлебывался слюной, которая, как пеной, покрывала сверкающую золотыми нитями бороду. Город стоит на пороге бесчестия. Торговцы заняли под жилища и склады лучшие дома. Торжище захлестывает путь на Голгофу. Не раз видели на кресте церкви святой Марии ухмыляющегося Сатану. Разврат крепчает день ото дня у порога Господнего дома. Дух стяжательства затмевает образ Божий. Все чаще гаснет лампада у Святого Гроба. Не может более гореть среди смрада и скверны, чад искажает лик Спасителя, его губы сомкнуты. Евангельское слово попирается ежечасно.
Страстную речь и трясение воздетых кулаков с любопытством наблюдал немолодой господин, заглянувший на базар, видимо, со скуки. Он постоянно утирал лысину большим шелковым платком. Впрочем, виновата была не только жара. Недавно господин выпил большую кружку вина и теперь благодушествовал под градом пламенных угроз и страшных проклятий. Наконец, образ Геенны огненной, вполне сопоставимой с нынешней погодой, возымел действие и на него. Господин, кряхтя, намерился уходить, но столкнулся с молодым человеком, который только что вошел на площадь. По тому, как тот озирался, смущенный бесцеремонной живостью здешней толпы, угадывался человек новый, пришлый издалека. Он был высок, по юношески тонок, светлые волосы уже успели выгореть, а кожа, наоборот, потемнеть до черноты, как случается в этих местах с жителями севера. Спокойные серые глаза разглядывали торжище с отстраненным любопытством, руки были свободны, через плечо свисала тощая сума. Оружия, которым часто подчеркивают благородство происхождения, молодой человек не носил, хоть вид имел достойный.
Старик еще раз протер лысину и подобрался к пришельцу поближе. Тот слушал проповедника, а старик, приглядевшись, сказал, будто обращаясь к самому себе. — Кого не услышишь в этом городе. Прямо школа риторов. Они перебрались сюда из Александрии. Все побережье вплоть до Константинополя стало трибуной их болтливого вдохновения. Освобождение Иерусалима освободило их языки…
Молодой человек глянул вопросительно. Досужий выпивоха явно был не прочь поговорить: — Патриарх более занят мирскими делами, нежели служением. Играет в политику. А лампада у Гроба и впрямь еле испускает свет. Раз в год на Пасху патриарх въезжает в город на осле, подобно Иисусу. Зато остальное время он благодушествует, и глядит на мир с высоты рабских затылков. Адемар не сходил с лошади, у нас был достойный пастырь. Но ты, как вижу, не застал Адемара?
— Я был тогда младенцем. — Отвечал молодой человек. — Если вы об Адемаре Пюйском. Но я много слышал о его подвигах. И жалею, что то время прошло.
— Оно вернется, можешь не сомневаться. Война здесь частое дело. Я знаю, что говорю, я живу здесь с того дня, как наши заняли город. И уже забыл, как выглядит родина. А ты, судя по разговору, именно оттуда? Дюплесси, вот на кого ты похож. Был у меня товарищ. Его старшего сына Раймунда я знаю, другой — Михаил. Ну, а ты?
— Я их брат. Ко времени моего рождения, отец ушел в Святую землю.