По обе стороны от его широкой шеи отходили два могучих плеча, напоминавшие гигантские эполеты. Даже фартук, повязанный вокруг его талии, не мог скрыть мощи тела, которое при этом выглядело не глыбой, а сгустком энергии. Он зевнул, и мне показалось, что на миг раскрылась его душа. В тот момент я подумал, что чихал и пердел этот парень с такой же душевностью. Потом он повернулся ко мне лицом, и я сразу понял, что может стать его отличительной чертой на ринге — густые, темные сросшиеся брови, проходившие через переносицу. То есть я сразу стал думать, как можно представлять его публике. Я понятия не имел, что там скрывается в глубине его черных глаз — змеи или сокровища, но это только раззадорило меня. Кошмары или благодать — я не мог понять, зато твердо понимал, что это деньги. То, что можно выгодно продать.
Однако помимо его габаритов меня привлекло и нечто иное. Я обратил внимание, как он исполняет свои рабочие обязанности. Выглядело это довольно странно: парень, зажав в руке кусочек мела, то и дело подходил к большой грифельной доске (там, к слову, стояли самые дорогие бутылки) и рисовал на ней какие-то странные закорючки.
Бар уже закрывался. Табуреты у стойки опустели — остался только я. Мне было хорошо слышно, как этот амбал напевает, чиркая мелком по доске. Не выдержав, я сказал Лонгтину, который стоял спиной ко мне, склонившись над кассой:
— А ты в курсе, что этот верзила разрисовывает твою доску?
— А, это мигрант, — отозвался бармен. — Мы зовем его Браво.
Я снова посмотрел в сторону черной доски, но парня там уже не было. На доске остались цепочки непонятных символов, которые, должно быть, являлись буквами его национального алфавита, сложившимися в слова. Много позже, когда я напомнил Аво эту историю, тот сказал, что совсем не помнит, что он там писал. К тому времени мы достаточно поколесили вместе по Америке, и я полагаю, он вполне мне доверял, чтобы сказать правду.
— Может быть, я переводил названия сортов пива, — со смешком пояснил он.
— Да, но слова казались чем-то более значительным, чем пиво.
— Это же армянский язык, бро, — отозвался Аво. — У нас даже проклятия напоминают молитву.
В тот вечер я понял, что этот парень — мой шанс снова вернуться в рестлинг. Едва только он, как бульдозер, прорвался в зал через дверь подсобки со шваброй и ведром, я спрыгнул с высокого барного табурета, и стянул волосы в хвост.
— Здорово! — сказал я, когда он толкал свое ведро мимо меня.
— Братан, мы закрываемся, — сказал он, не останавливаясь.
— Видишь ли, нам надо познакомиться, как мне тут посоветовали, — возразил я, соображая, как бы мне себя отрекомендовать. В его глазах я выглядел, наверное, неважнецки — средних лет, загорелый, с обесцвеченными волосами до плеч, собранными аптечной резинкой, рубашка расстегнута до груди, словно у голливудского прощелыги.
Я несколько сбавил тон, чтобы не отпугнуть его.
— Обычно меня зовут Волосы Ангела, но, как ты понимаешь, я вполне вменяемый чувак.
Понял ли он, о чем я говорю?
Я протянул ему руку:
— Терри Крилл.
Его исполинских размеров ручища на мгновение отцепилась от ручки швабры, тряхнула мою, и он снова принялся тереть пол.
— Эй, Терри, — крикнул мне Лонгтин из-за барной стойки, — тебе, кажется, уже пора!
Не обращая внимания на его слова, я засыпал Аво кучей вопросов. Поначалу он вообще никак не реагировал, но стоило мне заикнуться о борьбе, парень сразу заинтересовался. Сказал, что участвовал в юниорских состязаниях. Я поманил его пальцем, и тот согнулся, чтобы расслышать меня:
— Это прекрасно, сынок, но я имею в виду не борьбу, а профессиональный рестлинг. Знаешь, в чем их отличие?
Он не знал, и я совершил тяжкое преступление в отношении принципа «кейфеб» — сказал ему, что собираюсь нанять его для развлечения публики, что это всего лишь представление, и единственное, что в рестлинге реально, — это деньги. Деньги и мили, накрученные на спидометре автомобиля. «Этому научил меня Капитан Лу Альбано», — сказал я, но это имя не произвело на парня никакого впечатления. Тогда я спросил его, сколько он получает у Лонгтина, и продолжил расписывать сказочные перспективы, не забыв упомянуть о больших деньгах, что мы могли вместе заработать. Но Аво только без конца повторял, что бар закрывается, и елозил шваброй по полу, едва не задевая носки моих мокасин.
Только потом, гораздо позже, я понял, как мало повлияли деньги на его решение. Но тогда я не переставая твердил ему о долларах. Возможно, надо было попытаться соблазнить его чем-то другим — вниманием со стороны девушек, славой или необычайно пьянящим ощущением, что ты можешь заставить людей или обожать тебя, или ненавидеть. Но пока я распинался, Лонгтин вдруг вмешался в разговор из-за барной стойки:
— Так ты вроде собирался в Тусон?
Именно эта брошенная барменом фраза неожиданно заинтересовала Аво.
— Вы уезжаете из Лос-Анджелеса? — спросил он.
В его глазах появился какой-то особенный блеск.
— Если ты примешь мое предложение, то многие годы тебе придется жить в номерах отелей и в машинах, — честно сказал я.
