КАРОНИН, С., псевдоним, настоящее имя и фамилия Петропавловский Николай Елпидифорович, известен как Н. Е. Каронин-Петропавловский — прозаик. Родился в семье священника, первые годы жизни провел в деревне. В 1866 г. закончил духовное училище и поступил в Самарскую семинарию. В 1871 г. К. был лишен казенного содержания за непочтительное отношение к начальству и осенью подал заявление о выходе из семинарии. Он стал усердно готовиться к поступлению в классическую гимназию и осенью 1872 г. успешно выдержал экзамен в 6-й класс. Однако учеба в гимназии разочаровала К., он стал пропускать уроки и был отчислен. Увлекшись идеями революционного народничества, летом 1874 г. К. принял участие в «хождении в народ». В августе 1874 г. был арестован по «делу 193-х о революционной пропаганде в империи» и помещен в саратовскую тюрьму. В декабре этого же года его перемещают в Петропавловскую крепость в Петербурге. В каземате К. настойчиво занимается самообразованием. После освобождения (1878) К. живет в Петербурге, перебиваясь случайными заработками. Он продолжает революционную деятельность, за что в феврале 1879 г. вновь был заточен в Петропавловскую крепость.Точных сведений о начале литературной деятельности К. нет. Первые публикации — рассказ «Безгласный» под псевдонимом С. Каронин (Отечественные записки.- 1879.- № 12) и повесть «Подрезанные крылья» (Слово.- 1880.- № 4–6).В 1889 г. К. переехал на местожительство в Саратов, где и умер после тяжелой болезни (туберкулез горла). Его похороны превратились в массовую демонстрацию.
Въ одинъ изъ степныхъ вечеровъ, когда жгучій жаръ немного ослабелъ, когда дышавшая зноемъ березовская степь сбросила съ себя полдневную дымку, придававшую ей видъ безконечнаго синяго моря, которое зажгли на всехъ точкахъ горизонта, и когда мировой судья счелъ возможнымъ надеть халатъ, чтобы съ большимъ удобствомъ начать чаепитіе, трое его гостей уселись за столъ и принялись за чашки. Одинъ изъ нихъ — его городской пріятель; другіе два — березовскіе мужики, два брата Сизовы, только что сработавшіе судье новое крыльцо. Ихъ судья усадилъ за свой столъ, какъ образчики степныхъ жителей вообще и березовцевъ въ частности: на, молъ, вотъ смотри и спрашивай. Статистикъ действительно предлагалъ имъ сотни вопросовъ о местной жизни, но за нихъ долженъ былъ отвечать самъ хозяинъ, потому что они были молчаливы, какъ глубокіе колодцы, изъ которыхъ статистику трудно было что-нибудь выудить; говорили о нихъ, спрашивали ихъ объ ихъ же житье но они не могли угоняться въ своихъ ответахъ за вопросами. Статистикъ, между прочимъ, интересовался вопросомъ: находятся-ли местные жители въ кабале? Еще бы! У кого? У кулаковъ. Это пришлые люди? Кровные и доморощенные. Значитъ, березовцы въ собственной жизни заключаютъ причины зарожденія, развитія и питанія своихъ враговъ? Здесь мировой судья далъ ответъ простой и откровенный, въ томъ смысле что каналій всюду много, а въ темной мужицкой среде больше, чемъ где — нибудь; при этомъ мужицкую среду онъ сравнилъ съ мутною водой, въ которой плаваютъ добрые караси и злыя щуки, сравнилъ и захохоталъ. На дальнейшіе вопросы онъ отвечалъ пространно.
Одинъ изъ братьевъ, Петръ, слушалъ, повидимому, съ почтительнымъ вниманіемъ, но ничего неслыхалъ. У него въ печке въ это самое мгновеніе сушилась ось, передъ значеніемъ которой все разглагольствованія хозяина были пустыми. Онъ не выдержалъ долго. «Домой бы мне надо», — сказалъ онъ; на вопросъ: куда онъ торопится, онъ отвечалъ: «Древо у меня въ печке сушится — оно и безпокойно, какъ бы не пропало; чуточку перегоритъ и конецъ делу, сейчасъ треснетъ, хоть ревомъ реви»… Петръ былъ мрачно серьезенъ, говоря это и собираясь уходить; время, пока мировой судья говорилъ о народной жизни, онъ думалъ именно объ этомъ «древе», которое въ его глазахъ уже представлялось курящимся и треснувшимъ. Какъ ни упрашивалъ его судья посидеть, онъ ушелъ. Другой братъ, Иванъ, казалось, исполнялъ все действія, считаемыя имъ неизбежными при всякомъ чаепитіи; онъ наливалъ чай на блюдечко, дулъ на него и клалъ на пятерню; допивъ чашку, онъ опрокидывалъ ее вверхъ дномъ, клалъ на ея верхушку огрызокъ сахара и пытался благодарить за угощеніе. Но въ эту минуту хозяинъ кидалъ огрызокъ, наливалъ новаго чаю и приказывалъ дуть снова. И Иванъ дулъ. Это повторялось несколько разъ. Судья такъ увлекся своими разговорами, что не обращалъ вниманія ни на самого Ивана, обливавшагося потомъ, ни на его слова. И тяжело же было Сизову! Пропуская большинство мудреныхъ словъ хозяина, онъ понималъ, что тотъ много говорилъ несправедливаго, невернаго, но какъ бы надо было говорить — не зналъ. Лицо его было весьма плачевно:, онъ конфузился, стыдливо посматривалъ на обоихъ господъ, какъ будто сиделъ на скамье подсудимыхъ. Онъ даже забылъ вытирать свое лицо, такъ что съ кончика его носа свешивалась капля воды.
— Миколай Иванычъ! Ты погоди… такъ нельзя, — говорилъ онъ, пытаясь собраться съ мыслями и возразить судье.
Последній останавливался, чтобы выслушать его,
— Что? Ну, говори.
— Ты малость не тово, не такъ… Ты говори по порядку, чтобы выходило точка въ-точку… А эдакъ нельзя. Ты говоришь, я міроедъ…
— Ты слушай ушами, Иванъ, — разсердился хозяинъ, — я не говорю, что каждый изъ вашихъ мужиковъ кулакъ, но я утверждаю, что въ каждомъ изъ нихъ сидитъ будущій кулакъ. Дайте только каждому изъ васъ силу, такъ вы живьемъ съедите другъ друга.
— Рази такъ можно? Ты суди по справедливости, — повторялъ Иванъ. Онъ, видимо, огорчался.
— Такъ откуда же, по твоему, міроеды-то ваши?
— Откуда!
— Да, откуда? Съ неба, что-ли, они къ вамъ валятся?
— Зачемъ съ неба? Ты погоди, Миколай Иванычъ, дай мне срокъ… я тебе предоставлю, надо обсудить все какъ следуетъ, по настоящему, — сказалъ Иванъ, во все глаза смотря попеременно то на того, то на другого барина и, повидимому, роясь въ своей голове въ поискахъ за настоящими мыслями.
Но вдругъ онъ, почувствовавъ всю горечь обвиненія, воскликнулъ:
— Ахъ, ты Господи Боже мой! едакая притча!
И замолчалъ.
