Когда же он на самом деле встретил брата, то сначала прошел мимо, не узнав. Это произошло у Публичной библиотеки на Сорок второй улице. Боб договорился пообедать с женщиной, работавшей в библиотеке – общий знакомый устроил им свидание вслепую. День выдался жаркий, и Боб щурил глаза под солнечными очками. Он бы не заметил Джима, если бы образ человека, который только что прошел мимо, отчего-то не задержался у него перед глазами. На человеке была бейсболка и зеркальные очки, и он старательно отворачивал лицо в сторону. Боб обернулся и позвал:
– Джим!
Человек ускорил шаг. Боб побежал за ним, заставляя прохожих расступаться. Джим остановился. Плечи у него как-то сгорбились, он стоял и молчал, и лицо под бейсболкой было неподвижным, только желваки играли.
– Джимми… – Боб осекся. – Джимми, ты здоров?
Он снял очки, Джим нет, и Боб не видел глаз брата за зеркальными стеклами. Джим свойственным ему дерзким движением вскинул подбородок, отчего стало еще заметней, до чего скульптурные у него черты лица.
– Да. Я здоров.
– Что случилось? Я тебе звонил, почему ты не ответил?
Джим посмотрел на небо, потом себе за плечо, потом снова на Боба.
– Я пытался хорошо отдохнуть в Монтоке. С женой.
В последующие месяцы, снова и снова прокручивая в уме этот разговор, Боб вспомнил, что Джим ни разу на него не взглянул. Разговор получился коротким и полностью выпал у Боба из памяти – осталась лишь мольба в собственном голосе и последние слова, которые Джим произнес тонкими, почти синими губами медленно, спокойно и тихо:
– Боб, я буду говорить с тобой прямо. Ты всегда меня бесил. Я устал от тебя. Я от тебя охренел просто. От того, какой ты все-таки Боб, Боб. Я так… Короче, умоляю, отвяжись.
Бобу удивительным образом хватило самообладания скрыться от уличного шума в кофейне и позвонить женщине, с которой он должен был встретиться. Спокойно и вежливо он сообщил, что у него неотложное дело на работе, извинился и пообещал перезвонить, чтобы назначить новую встречу.
И лишь затем он пошел слепо бродить по жарким улицам в насквозь пропотевшей рубашке, иногда останавливаясь, чтобы присесть на ступеньку и курить, курить, курить.
Листва на верхушках кленов начала краснеть уже в середине августа. Один такой клен рос через дорогу и был виден с крыльца, на котором Сьюзан и миссис Дринкуотер устроились на раскладных стульях. В неподвижном влажном воздухе чувствовался слабый запах почвы. Миссис Дринкуотер спустила чулки до самых лодыжек и сидела, чуть разведя тощие бледные ноги. Платье у нее задралось выше колен.
– Странно, что в детстве жару совсем не замечаешь, – проговорила она, обмахиваясь журналом.
Сьюзан согласилась и отхлебнула чаю со льдом. Вернувшись из Нью-Йорка – после того, как узнала о передаче дела в архив, – она раз в неделю созванивалась с сыном. И после каждого разговора в ней еще некоторое время тлело счастье от звука его низкого, густого голоса, а потом ею овладевала печаль. Все было позади – лихорадочная тревога после ареста, всеобщая бурная деятельность перед демонстрацией (все-таки как это было давно!), чудовищное предположение, что Зака могут посадить. Все закончилось. Даже не верилось.
– Зак пошел работать в больницу. – Она потянулась к запотевшему стакану, стоящему у ног. – Добровольцем.
– Надо же! – Миссис Дринкуотер поправила сползшие с переносицы очки узловатым кулаком.
– Ну, он не судна выносит. Вроде следит, чтобы в шкафах всегда были бинты и все такое прочее.
– Тем не менее работает он с людьми.
– Да.
Где-то в окрестных дворах завели газонокосилку. Когда ее тарахтение чуть притихло, Сьюзан добавила:
– Сегодня я впервые за много лет общалась со Стивом. Попросила у него прощения за то, что была ему плохой женой. Мы хорошо поговорили.
Как она и боялась, на глазах выступили слезы, соленая капля покатилась по щеке. Сьюзан утерла ее запястьем.
– Это чудесно, милочка. Что вы хорошо поговорили. – Миссис Дринкуотер сняла очки и протерла их платком. – Нехорошая штука сожаления. Совсем нехорошая.
Не удержавшись от слез, Сьюзан дала волю и засевшей в ней печали.
– Но уж вы-то не можете сожалеть о том, что были плохой женой. По-моему, вы были идеальной женой. Вы отказались от своей семьи ради него.
Миссис Дринкуотер чуть заметно кивнула.
– Я сожалею о том, как вышло с моими девочками. Женой я была хорошей. Думаю, я любила Карла больше, чем дочерей, а это неправильно. Думаю, им не хватало тепла. И они злились. – Старушка нацепила очки обратно на нос и некоторое время молча глядела на лужайку. – Знаете, милочка, бывает, когда не складываются отношения с одним ребенком в семье. Но сразу с двумя…
Собака в тени под кленом заскулила во сне, ударила хвостом и опять засопела безмятежно. Сьюзан приложила к шее холодный стакан.
– У сомалийцев в обычае иметь по десятку детей. Ну, я так слышала. И они жалеют тех, у кого всего двое. А уж если ребенок всего один, это для них наверняка вообще дико. Все равно что козла родить.
