Где бы ты ни был, откуда бы ни возвратился, а здесь ничего не меняется!
Краснощекое шел по длинному коридору мимо редакционных дверей и с удовольствием отмечал в себе нарастающее радостное чувство, что он вернулся «домой».
Вон и Филимоныч пришел пораньше. Нет… Это не Иван Филимонович.
Коридор оканчивался приемной. В раскрытую дверь было видно, как около секретарши Сашеньки, отчитывавшей кого-то по телефону, топчется крепкий старик, похожий на кустодиевского лихача-извозчика. Рядом с ним на полу самодельный обшарпанный фанерный чемодан.
«Должно быть, с Волги приехал. А в чемодане — не иначе как вечный двигатель», — подумал Краснощеков и вошел в свою комнату.
— Привет, друзья! — сказал он, будто бы никуда не уезжал, и уселся за стол.
— А-а, Дима! — Василий помахал рукой перед глазами, разгоняя табачный дым. — Привез форелей?
Краснощеков показал пустые ладони, а потом кивнул сидевшему в кресле для посетителей постоянно озабоченному человеку по имени Эдик, известному тем, что он говорил по-японски, ночами работал грузчиком в булочной и учился на факультете журналистики Московского университета.
Суходольский стоял у окна и заливался соловьем по телефону.
— Старик! — кричал он в трубку. — Потрясающе! В Архангельском… Ну да, князя Юсупова!.. Нет, нет, не клавесин…
Он в возбуждении схватил с подоконника программку.
— Камерный хор… да ты послушай! Вот. Клаудио Монтеверди. Мадригал «О, я хотел бы умереть от любви»!..
В дверях показалась Сашенька, а за ней и старик с чемоданом.
— Иван, к тебе!
Суходольский умолк на полуслове: «Дела, старик!» Положил трубку и с любопытством посмотрел на посетителя.
Краснощеков разбирал груду писем, пришедших за его отсутствие, и поглядывал на кустодиевского старика, который уже раскрыл чемодан и выкладывал на стол Суходольскому какие-то фанерные детали.
Так и есть, вечный двигатель!
— Это только макет, — говорил старик, проворно собирая свою машину. Поэтому двигатель еще не работает.
— Странный случай, — Василий через комнату подмигнул Краснощекову. Вечный двигатель — и не работает.
А старик между тем прикреплял к тонким фанерным рычагам непропорционально громоздкие противовесы. Для лучшего товарного вида противовесы были облицованы древними жестяными плакатами по технике безопасности. На одном из них изображена синяя женщина со шваброй, спускающаяся по трапу с баржи на берег. Нога работницы попала в щель между досками, и женщина, взмахнув руками, падала в воду. «Следи за исправностью трапа!» — советовала надпись.
Картинка на другом противовесе не лучше — такой же синий рабочий в кепке, изловчившись, подставил голову под длинную рукоятку винтового пресса, которым укупоривали бочку с селедкой. Из головы рабочего веером разлетались синие искры, а надпись гласила: «Бойся жома во время работы!»
«Запасливый старик, — подумал Краснощеков. — Плакаты приберег, видимо, еще со времен новой экономической политики. Или он с тех пор и конструирует свою машину?»
— Гм… — слегка озадаченно сказал видавший виды Суходольский, глядя на причудливое сооружение. — Так как же все это должно работать? Хотя бы теоретически.
— Теоретически? — вскинул голову старик. — Чего не могу, о том врать не буду. А гипотезу, извини, выскажу.
— Противовес! — начал он торжественно. — Все дело в нем. И должен он быть по крайней мере в двести тонн! А где такой взять?..
— Да-а, орел!
Краснощеков внутренне улыбался, разбирая письма и прислушиваясь к горячей, но не слишком внятной речи старика.
— Не очень что-то я понимаю…
— Гипотеза, милок, от теории тем и отличается, что до поры, до времени понятна только ее создателю…
Ишь ты!
Краснощеков с симпатией относился к чудакам, которых в «Архимеде» и вокруг него было хоть пруд пруди.
Что заставляет этих людей поступать… м-м… довольно странно? Недосыпать, недоедать, пренебрегать весьма завидными в общепринятом понимании благами, терпеть насмешки и мужественно переносить лишения? Что «вертит колеса»? Что побуждает, например, пенсионера Ивана Филимоновича каждый день приходить в редакцию и бескорыстно, не щадя себя, часами возиться с каким-нибудь головоломным письмом, чтобы потом опубликовать из него всего две строчки, до зарезу нужные автору из далекой деревни?
Или, скажем, этот старик. Или Василии…
А Василий, окутанный сизыми клубами дыма, в это время негромко втолковывал Эдику:
— Сначала изобрети символ того, о чем будешь писать… Ну хорошо, иероглиф…
— Напиши вывод… буквами Не ленись…
— Изругай его со всех сторон…
— И пиши… С первой строки…
Все журналисты, кого знал Краснощеков, прежде были инженерами, врачами, педагогами, военными. В молодости одни даже агрономом работал. Только Эдик учился на факультете журналистики, поэтому его жалели и всячески опекали.
— Разве это вечный двигатель? — не выдержал наконец Суходольский. — Да я вам изобрету хоть сотню таких, и еще получше!
— А ну давай! А ну давай! — азартно задирался старик, чуть ли не подпрыгивая на стуле.
— Ничего нет проще…
