Алексеев-Яковлев не ошибся. Артист императорского Александрийского театра, прославленный комик Варламов, или, как его все звали, дядя Костя, близко сдружился с Дуровым. Вместе они не раз выкидывали коленца, хоть кого приводившие в изумление.
— Любители они с гор кататься. Надо их искать там… — решил режиссер и отправился к каталям.
Катали, хорошо знавшие в лицо и Дурова и Варламова, утверждали, что на горах они не показывались. Алексеев-Яковлев повернул было обратно, когда внимание его привлекла толпа, из гущи которой раздавались взрывы хохота. Режиссер подошел ближе и обомлел: в толпе стояли Дуров и Варламов и наперегонки балагурили со старым петрушечником Мелентьевым.
Приятели, оказывается, вышли из театра, чтобы побродить возле любимых катальных гор. По пути повстречали знаменитого кукольника Мелентьева и решили над ним подшутить.
По давней традиции Петрушка первым высовывается из-за ширмы и приветствует публику: «Здравствуйте, господа, ваш старый знакомый Петр Иванович Уксусов пришел!» На что зрители обычно откликаются шутками, и лишь затем показываются цыгане, арапы и остальные участники петрушечного представления.
Словесная дуэль Уксусова со зрителями — всегда интересная часть кукольного представления. Нетрудно представить, как все оживилось, когда в перепалке с находчивым острословом дедом Мелентьевым приняли участие Варламов и Дуров. Они забросали Петрушку каверзными вопросами, колючими упреками, забавными советами. Петрушка — Мелентьев не оставался в долгу и за словом в карман не лез.
Народ помирал со смеху, слушая как три замечательных балагура соревновались в острословии. К сожалению, Алексееву-Яковлеву было не до того, чтобы записать эту сцену. С трудом он протискался вперед — и, взяв Дурова под мышки, повел к театру.
А там уже назревал скандал. Однако выручило обаяние сразу двух замечательных комиков. Толстяк дядя Костя расположился в ложе и оттуда своим сочным густым басом стал задавать клоуну уморительные вопросы, на которые тот отвечал не менее уморительно. И зрители, недовольные задержкой представления, были щедро вознаграждены шутками, сыпавшимися как из рога изобилия.
Артистическая увлеченность — причина опоздания на выход в театре Малафеева. Но вот случай, когда Дуров задержал представление нарочно, с расчетом усилить эффект собственного появления. Сделал он это просто, соблюдая лишь свою формулу смешного: «несообразность — неожиданность — благополучный конец».
Петербург… Торжественный бенефис Анатолия Дурова. Цирк переполнен. Всем не терпится поскорее увидеть любимого клоуна. Давно пришло время начинать представление. Оркестр уже дважды сыграл бравурную увертюру. А бенефицианта все нет и нет…
В публике шепот:
— Дуров не приехал…
— Что-нибудь случилось…
— Вот так бенефис! Пожалуй, отменят…
— Да он всегда приезжает загодя…
Вдруг широко распахивается занавес и, очевидно, прямо с улицы на манеж въезжает извозчик, обыкновенный петербургский ванька. «Но-оо! Но-ооо!» — понукает он и стегает кнутом свою савраску.
В пролетке восседает бенефициант. Весело улыбается. Делает широкий приветственный жест. В ответ гром аплодисментов.
Извозчик останавливается. Седок выходит, расплачивается, сует на чай. Ванька невозмутимо, произносит свое обычное: «Покорно благодарю, барин!» и, подергав вожжами, уезжает с манежа.
Публика помирает от хохота, очень уж уморительна вся эта неожиданная, ни с чем не сообразная сцена.
Бенефис начался блистательно.
Анатолий Дуров был талантлив. Он — автор множества стихотворных реприз, своеобразных, писанных на стекле, картин. Дрессировщик животных и птиц. Превосходный акробат. Изобретатель клоунских трюков. И, это следует особо подчеркнуть, — острый, находчивый полемист.
Нет смысла повторять общеизвестные крылатые остроты Анатолия Дурова. К тому же пресловутая вражда братьев мешает установить подлинное авторство некоторых удачных импровизаций. Все же стоит привести кое-что, бесспорно принадлежащее младшему Дурову.
В небольшом сибирском городе Канске он пришел к исправнику подписать афишу. В программе среди прочих номеров значилось: «Хор свиней исполнит несколько песен».
— А где текст песен? — потребовал исправник.
— Свинячего языка не понимаю и по-свински не разговариваю… — ответил клоун.
А на вечернем представлении иронизировал:
— Нельзя сказать, что местная полиция смотрит сквозь пальцы на требования цензуры:
