Одним словом, Ипполит Кириллович хоть и очень увлекся, но кончил-таки патетически – и действительно впечатление, произведенное им, было чрезвычайное. Сам он, окончив речь свою, поспешно вышел и, повторяю, почти упал в другой комнате в обморок. Зала не аплодировала, но серьезные люди были довольны. Не так довольны были только одни дамы, но всё же и им понравилось красноречие, тем более, что за последствия они совсем не боялись и ждали всего от Фетюковича; «наконец-то он заговорит и уж конечно всех победит!» Все поглядывали на Митю; всю речь прокурора он просидел молча, сжав руки, стиснув зубы, потупившись. Изредка только подымал голову и прислушивался. Особенно, когда заговорили о Грушеньке. Когда прокурор передавал о ней мнение Ракитина, в лице его выразилась презрительная и злобная улыбка, и он довольно слышно проговорил: «Бернары!» Когда же Ипполит Кириллович сообщал о том, как он допрашивал и мучил его в Мокром, Митя поднял голову и прислушивался со страшным любопытством. В одном месте речи как будто хотел даже вскочить и что-то крикнуть, но однако осилил себя и только презрительно вскинул плечами. Про этот финал речи, именно про подвиги прокурора в Мокром, при допросе преступника, потом у нас в обществе говорили и над Ипполитом Кирилловичем подсмеивались: «Не утерпел дескать человек, чтобы не похвастаться своими способностями». Заседание было прервано, но на очень короткий срок, на четверть часа, много на двадцать минут. В публике раздавались разговоры и восклицания. Я иные запомнил:
– Серьезная речь! – нахмуренно заметил господин водной группе,
– Психологии навертел уж много, – раздался другой голос.
– Да ведь всё правда, неотразимая истина!
– Да, это он мастер.
– Итог подвел.
– И нам, и нам тоже итог подвел, – присоединился третий голос, – в начале-то речи, помните, что все такие же как Федор Павлович?
– И в конце тоже. Только он это соврал.
– Да и неясности были.
– Увлекся маленько.
– Несправедливо, несправедливо-с.
– Ну нет, всё-таки ловко. Долго ждал человек, а вот и сказал, хе-хе!
– Что-то защитник скажет?
В другой группе:
– А петербургского-то он напрасно сейчас задел: «биющих-то на чувствительность» помните?
– Да, это он неловко.
– Поспешил.
– Нервный человек-с.
– Вот мы смеемся, а каково подсудимому?
– Да-с, Митеньке-то каково?
– А вот что-то защитник скажет? В третьей группе:
– Это какая такая дама, с лорнетом, толстая, с краю сидит?
– Это генеральша одна, разводка, я ее знаю.
– То-то, с лорнетом.
– Шушера.
– Ну нет, пикантненькая.
– Подле нее через два места сидит блондиночка, та лучше.
– А ловко они его тогда в Мокром накрыли, а?
– Ловко-то ловко. Опять рассказал. Ведь он про это здесь по домам уж сколько рассказывал.
– И теперь не утерпел. Самолюбие.
– Обиженный человек, хе-хе!
– И обидчивый. Да и риторики много, фразы длинные.
– Да и пугает, заметьте, всё пугает. Про тройку-то помните? «Там Гамлеты, а у нас еще пока Карамазовы!» Это он ловко.
– Это он либерализму подкуривал. Боится!
– Да и адвоката боится.
– Да, что-то скажет господин Фетюкович?
– Ну, что бы ни сказал, а наших мужичков не прошибет.
– Вы думаете?
В четвертой группе:
– А про тройку-то ведь у него хорошо, это где про народы-то.
– И ведь правда, помнишь, где он говорит, что народы не будут ждать.
– А что?
– Да в английском парламенте уж один член вставал на прошлой неделе, по поводу нигилистов, и спрашивал министерство: не пора ли ввязаться в варварскую нацию, чтобы нас образовать. Ипполит это про него, я знаю. что про него. Он на прошлой неделе об этом говорил.
– Далеко куликам.
– Каким куликам? Почему далеко?
– А мы запрем Кронштадт, да и не дадим им хлеба. Где они возьмут?
– А в Америке? Теперь в Америке.
– Врешь.
Но зазвонил колокольчик, всё бросилось на места. Фетюкович взошел на кафедру.
