— Некогда устриц, — заметил Митя, — да и аппетита нет. Знаешь, друг, — проговорил он вдруг с чувством, — не любил я никогда всего этого беспорядка.
— Да кто ж его любит! Три дюжины, помилуй, на мужиков, это хоть кого взорвет.
— Я не про это. Я про высший порядок. Порядку во мне нет, высшего порядка… Но… все это закончено, горевать нечего. Поздно, и к чорту! Вся жизнь моя была беспорядок, и надо положить порядок. Каламбурю, а?
— Бредишь, а не каламбуришь.
Этот стишок у меня из души вырвался когда-то, не стих, а слеза… сам сочинил… не тогда однако, когда штабс-капитана за бороденку тащил…
— Чего это ты вдруг о нем?
— Чего я вдруг о нем? Вздор! Все кончается, все равняется, черта — и итог.
— Право мне все твои пистолеты мерещатся.
— И пистолеты вздор! Пей и не фантазируй. Жизнь люблю, слишком уж жизнь полюбил, так слишком, что и мерзко. Довольно! За жизнь, голубчик, за жизнь выпьем, за жизнь предлагаю тост! Почему я доволен собой? Я подл, но доволен собой. И однако ж я мучусь тем, что я подл, но доволен собой. Благословляю творение, сейчас готов бога благословить и его творение, но… надо истребить одно смрадное насекомое, чтобы не ползало, другим жизни не портило… Выпьем за жизнь, милый брат! Что может быть дороже жизни! Ничего, ничего! За жизнь и за одну царицу из цариц.
— Выпьем за жизнь, а пожалуй и за твою царицу.
Выпили по стакану. Митя был хотя и восторжен, и раскидчив, но как-то грустен. Точно какая-то непреодолимая и тяжелая забота стояла за ним.
— Миша… это твой Миша вошел? Миша, голубчик, Миша, поди сюда, выпей ты мне этот стакан, за Феба златокудрого, завтрашнего…
— Да зачем ты ему! — крикнул Петр Ильич раздражительно.
— Ну позволь, ну так, ну я хочу.
— Э-эх!
Миша выпил стакан, поклонился и убежал.
— Запомнит дольше, — заметил Митя. — Женщину я люблю, женщину! Что есть женщина? Царица земли! Грустно мне, грустно, Петр Ильич. Помнишь Гамлета: «Мне так грустно, так грустно, Горацио… Ах, бедный Иорик!» Это я может быть Иорик и есть. Именно теперь я Иорик, а череп потом.
Петр Ильич слушал и молчал, помолчал и Митя.
— Это какая у вас собачка? — спросил он вдруг рассеянно приказчика, заметив в углу маленькую хорошенькую болоночку с черными глазками.
— Это Варвары Алексеевны, хозяйки нашей болоночка, — ответил приказчик, — сами занесли давеча, да и забыли у нас. Отнести надо будет обратно.
— Я одну такую же видел… в полку… — вдумчиво произнес Митя, — только у той задняя ножка была сломана… Петр Ильич, хотел я тебя спросить кстати: крал ты когда что в своей жизни, аль нет?
— Это что за вопрос?
— Нет, я так. Видишь, из кармана у кого-нибудь, чужое? Я не про казну говорю, казну все дерут и ты конечно тоже…
— Убирайся к чорту.
— Я про чужое: прямо из кармана, из кошелька, а?
— Украл один раз у матери двугривенный, девяти лет был, со стола. Взял тихонько и зажал в руку.
— Ну и что же?
— Ну и ничего. Три дня хранил, стыдно стало, признался и отдал.
— Ну и что же?
— Натурально, высекли. Да ты чего уж, ты сам не украл ли?
— Украл, — хитро подмигнул Митя.
— Что украл? — залюбопытствовал Петр Ильич.
— У матери двугривенный, девяти лет был, через три дня отдал. — Сказав это, Митя вдруг встал с места.
— Дмитрий Федорович, не поспешить ли? — крикнул вдруг у дверей лавки Андрей.
— Готово? Идем! — всполохнулся Митя. — Еще последнее сказанье и… Андрею стакан водки на дорогу сейчас! Да коньяку ему кроме водки рюмку! Этот ящик (с пистолетами) мне под сиденье. Прощай, Петр Ильич, не поминай лихом.
— Да ведь завтра воротишься?
— Непременно.
— Расчетец теперь изволите покончить? — подскочил приказчик.
— А, да, расчет! Непременно!
Он опять выхватил из кармана свою пачку кредиток, снял три радужных, бросил на прилавок и спеша вышел из лавки. Все за ним последовали и, кланяясь, провожали с приветствиями и пожеланиями. Андрей крякнул от только что выпитого коньяку и вскочил на сиденье. Но едва только Митя начал садиться, как вдруг пред ним совсем неожиданно очутилась Феня. Она прибежала вся запыхавшись, с криком сложила пред ним руки и бухнулась ему в ноги:
— Батюшка, Дмитрий Федорович, голубчик, не погубите барыню! А я-то вам все рассказала!.. И его не погубите, прежний ведь он, ихний! Замуж теперь Аграфену Александровну возьмет, с тем и из Сибири вернулся… Батюшка, Дмитрий Федорович, не загубите чужой жизни!
— Те-те-те, вот оно что! Ну, наделаешь ты теперь там дел! — пробормотал про себя Петр Ильич. — Теперь все понятно, теперь как не понять. Дмитрий Федорович, отдай-ка мне пистолеты, если хочешь быть человеком, — воскликнул он громко Мите, — слышишь, Дмитрий!
— Пистолеты? Подожди, голубчик, я их дорогой в лужу выброшу, — ответил Митя. — Феня, встань, не лежи ты предо мной. Не погубит Митя, впредь никого уж не погубит этот глупый человек. Да вот что, Феня, — крикнул он ей, уже усевшись, — обидел я тебя давеча, так прости меня и помилуй, прости подлеца… А не простишь, все равно! Потому что теперь уже все равно! Трогай, Андрей, живо улетай!
Андрей тронул; колокольчик зазвенел.
