Императорская свита уже подходила к концу рощи, где начиналась уже примонастырская площадь, оставалось всего несколько деревьев с заготовленными на них разворотами. Сначала после небольшой паузы развернулось «православие», затем на противоположной стороне – «народность». Стало ясно, что сейчас будет «подвешена» знаменитая формула – «православие, самодержавие, народность», формула, которая много лет являлась официальной идеологией государства и выражала его главные ценности. Правда, кое-кто уже заметил несообразность. После «православия» должно было идти «самодержавие», а развернулась почему-то «народность». Что-то пошло не так?.. Но нет – такова была изначальная задумка «ядовитого» Сайталова. Последним деревом в роще была старая-престарая осина, видимо, когда бывшей первой из посаженных здесь старыми владельцами сада деревьев. На ней и развернулось последним «самодержавие». Кажется, и сам государь обратил внимание на развернувшееся полотнище, так как оно было заметно больше прочих (по сравнению с «православием» и «народностью»), да еще и сама материя была какой-то розоватой, почти красной, в то время как «православие» было написано на белом полотнище, а «народность» на синем. Но главное произошло уже тогда, когда царская свита проследовала дальше. Полотнище неожиданно порвалось. Причем, стало ясно, что это не случайность – а еще одна задумка Сайталова. Полотнище порвалось на две части «само» и «державие». Разумеется, нижняя часть с «державием» тут же обрушилось вниз, а «само» благодаря своей легкости стало с удвоенной силой болтаться на месте и вращаться вокруг собственной оси. «Повешенное» на «осиновом суку» самодержавие… Самодержавие, само себя разорвавшее и захлебнувшееся собственной кровью… Да, это вершина творческой ядовитости Сайталова!.. Как же, как же!.. Главное, что так донимало либералов всех времен и народов и наших скотопригоньевских – это «самодержавие», это ненавистное им «само»… И вот оно теперь болтается повешенным на обрывке красной материи, с таким угрожающим и даже далеко не «прозрачным» намеком…
Повторюсь, все эти Сайталовские либеральные «ядовитости» до конца были осмыслены уже большей частью потом, постфактум, но на это и был его расчет. Произвести все эти двусмысленности, посеять глумливую смуту в головах, посмеяться и поглумиться, держа дулю в кармане – разве не подло все это?.. Разве нет в этом какой-то лакейской извращенной гнусности? Как же вся эта ядовитая гнусность смогла так легко пустить среди нас корни и стать частью нашей жизни?.. Нет, ответов нет пока. Пока действительно нет ответов…
III
у мощей
Примонастырская площадь вся была запружена народом, который толпился у стены монастыря и вдоль гостиницы, жестоко утесняемый жандармами и полицией. Были и военные. Кстати, наши ряженые «преторианцы», даже не став переоблачаться, тоже стали в оцепление, обеспечивая за двойной стеной жандармов, еще одну линию охранения и обеспечивая государю и его свите прямой проход в монастырь. Народ теснили все больше, хотя оттуда все сильнее доносились приветственные крики и восклицания. Но какие-то надрывные и даже отчаянные. Простой люд понимал, что ему вход внутрь монастыря заказан, но, кажется, все был готов отдать, чтобы очутиться внутри. Отсюда это безнадежное отчаяние. Кое-где слышался даже сдерживаемые слезные всхлипы и даже плач. Когда государь уже входил в монастырские ворота, неожиданно и очень громко заголосил какой-то женский голос, государь даже непроизвольно взглянув в эту сторону. Впрочем, задерживаться не стал и вошел, перекрестившись, в монастырские ворота. А это голосила Карташова Ольга. Спроси, она и сама бы не сказала, что с ней стало. Но когда она увидела своего мучителя и своего любовника Курсулова рядом с императорствующей особой, что-то внутри нее всколыхнулось и поднялось. Что-то нестерпимо горячее, какое-то невыносимое чувство попранной справедливости.
– Батюшки-и-и-и!.. – только и смогла она выкрикнуть в начале плача, что немедленно сошел в истерические завывания. Впрочем к ней из оцепления, расталкивая людей, уже прорывался тот самый жандармский полковник, что устроил здесь вчерашнее побоище.
– Заткнись, шельму!.. – прохрипел он, коверкая татарским акцентом ругательство и приставив ей к лицу обросший рыжей шерстью кулак. Но это только добавило горечи в ее бежнадежно-надрывный вой. Бедная Карташова даже задергалась и стала переминаться с ноги на ногу, как обычно делают кликушествующие бабы. Кстати, одета она была вновь в открытое, вызывающе безвкусное, с какими-то голубыми кружавчиками платье. Платье, которое никак не могло оставить сомнений в роде ее деятельности. Может поэтому жандармский капитан, чтобы прекратить это леденящую душу завывание, просто и бесцеремонно схватил ее рукой за челюсть и пальцами грубо заставил ее закрыть рот. Народ вокруг в каком-то безмолвном страхе наблюдал эту сцену, даже на время отвлекшись от созерцания заходящего в монастырь царя.
