– Нет, Алеша, тут надо быть честными – давай сравним по первоисточнику. Ты помнишь саму притчу? Там разбойники ограбили кого-то под Иерусалимом и бросили. Священник, левит прошли мимо, а презренный всеми самарянин сжалился – остановился. Слез, перевязал раны, доставил в гостиницу, заплатил, да еще пообещал и дальше позаботиться. И Христос спрашивает, кто для ограбленного оказался ближним. И ответ – «оказавший ему милость». Значит, для ограбленного ближним оказался милосердный самарянин, а для самарянина – ограбленный. Отсюда вывод: ближние – это все находящиеся в поле зрения друг друга люди, кто связаны друг с другом отношениями потребности и заботы, кто нуждается в твоей помощи и кто тебе эту помощь оказывает. С этой точки зрения Смердяков – самый что ни на есть ближний тебе и всем нам. Смотри, как слуга он всем нам помогал, служил, так сказать, верой и правдой…
– Не был.., не был он ближним, – с упорством повторил Алеша. – И не служил он, а прислуживал и прислуживался, потому что всегда был себе на уме. Ближний – это не только ближний по месту, но и по духу, по общности взглядов и убеждений. Только такой человек может быть ближним.
– Хорошо говоришь, Алеша, только от твоих слов становится страшновато. Ведь по ним выходит, что и самые близкие и родные могут не быть ближними: отец, братья… Понимаешь, к чему я клоню? Ведь ты потому нас с Митей и задумал взрывать, что не считал нас ближними – так ведь? Скажи, ведь и я, брат твой, по твоим словам, не являюсь твоим ближним, ибо не разделяю твоих убеждений – ведь так?..
Алеша молчал.
– Молчишь?.. Да и я, как Смердяков…
– Что ты привязался к Смердякову? – вновь прорвался Алеша. – Ни для кого не был он ближним, потому что и сам никого не считал ближним. И Христос тоже не всех в поле своего зрения считал ближними. Кого-то, если ты помнишь, плеткой изгонял из храма.
– Это справедливо, но это не отменяет главного. Те, кого Христос изгнал из храма, не были с ним связаны отношениями потребности и заботы. А Смердяков служил нам и более того – нуждался в нашей помощи. А получается, что никто, ни я, ни ты, ни Митя наш – никто из нас не прошел проверку на ближнего по отношению к Смердякову. Причем, ни по какой линии. Ты – по линии веры, я по линии атеизма. Ты должен был возлюбить его по заповеди Христовой, как христианин. Ты же был им тогда, ведь был же… (Алеша поморщился, но промолчал.) А я – по линии атеизма. Я должен был отнестись к нему как к страдающему и угнетенному. Но он всегда бесил меня, бесил мою гордость. Вот странно, как все вышло. Я приехал полюбить отца, полюбить как ближнего своего, по всем законам родства плоти и духа ближнего, а кончил тем, что убил его через Смердякова. Потому что не вместилось в меня эта любовь к ближнему… А ведь отец Зосима именно этому меня учил, как вместить в себя эту любовь, говорил, что это вообще самое главное в жизни. Когда я у него был, он…
– Ты был у Зосимы? – изумился Алеша и даже приподнялся на кровати.
– Был, был…
– Когда?
– Да вскоре по приезду, недели за три, как мы все собрались в его келии… Многое тогда мне он говорил, и о тебе в том числе. Что собирается тебя в мир отправить, а меня как бы к тебе приставлял, чтобы я тебе помогал, так сказать, адаптироваться. Да только я сам хорошо адаптировался, ха-ха, со своей любовью к ближнему… Сначала одному ближнему, то есть Смердякову дал возможность убить другого, отца то есть. А потом и его самого отправил на тот свет.
Алеша вопросительно поднял глаза на Ивана.
– Фигурально, конечно. Я же пригрозил ему, что вытащу его на суд – это после его признания, что он убил отца, а не Митя… Это для него и стало последней каплей. Видишь, как весело все получилось с ближними. Один убит, другой повесился, третий на каторгу отправился… А четвертый… А четвертый стал революционером-бомбистом, народовольцем-террористом. И он тоже вознамерился покончить с двумя другими своими ближними, своими родными братьями – отправить их в небо на динамитном мешке…
– Не получилось, – как-то хрипло почти прошептал Алеша.
– Не получилось, – в тон ему повторил Иван. И вдруг добавил: – А ты не пробовал факел в другой мешок сунуть, может бы и получилось?
После этих слов лицо Ивана искривилось какой-то странной страдающей ухмылкой. Алеша же весь напрягся:
– Это ты приказал заменить?
Теперь Иван посерьезнел и подобрался, прежде чем ответил:
– Ну, не Максенин же сам.
Алеша мгновенно поджал губы и замолк.
– Да и не приказывал, – продолжил Иван. – Сам заменил. В этом деле доверять кому-либо только делу вредить. Тем более, когда никому не доверяешь, даже самому себе.
– Так вот из-за чего взрыв не произошел… – обескуражено проговорил Алеша.
– Да-нет, братишка, взрыв-то произошел. На самом деле он произошел, и мы сейчас летим, смолотые им в порошок…
И после паузы добавил:
– Ладно, Алешка, давай на сегодня закончим. Будем считать, что мы возобновили с тобой наше прерванное некогда, еще и тринадцать лет назад, общение. Но не волнуйся, я скоро приду снова. Нам ведь есть еще что сказать друг другу. Мне точно, да и тебе, думаю, тоже.
