Сперва архимандрит долго оглядывал их, внимательно и сердито, с ног до головы, а затем без дальних слов взял в руки гусиное перо, срезанное в виде стрелы, и обмакнул его во что-то черное, вроде дегтя. Вытащив перо из дегтя, он ткнул бумагу и исцарапал ее угловатыми знаками, делая при этом какие-то грозные движения. Остановившись, он опять поглядел на них. И снова ткнул пером в бумагу. Наконец, отложив перо, он свернул лист, оглядывая охотников из-под насупленных бровей. Потом, вдавливая перстневую печать в красный воск, пробормотал невнятно: — Добро!
А что доброго может быть в такой грамоте, да еще закрытой и запечатанной? Ничего доброго. Это ведь государево повеление, и в нем может оказаться столько неприятностей, что и света белого не взвидишь. Любой сановник, пусть самый великий, меняется в лице, стоит ему получить написанный и запечатанный приказ. Поцеловав печать, он торопится вскрыть грамоту, после чего либо светлеет лицом, либо чернеет, как от яда.
— К вечеру беспременно дождь польет, — пробормотал Самойлэ, глядя в сторону далеких гор.
— Беспременно, — кивнул Онофрей. — По горе Халэука волокутся клубы мглы. Но мы через три часа будем у святой обители, а там уже все нипочем. Оттуда рукой подать.
— Заглянем к отцу Никодиму?
— Заглянем, отчего же…
К тому времени они уже скакали по Нимирченскому шляху Меж рощами, опаленными засухой, тянулись пустынные луга. Был праздничный день, и в поле не видно было ни души. Ветер жужжал в зарослях чертополоха, покачивая красными его шишками. Скворцы взлетали и опускались в косом полете огромными стаями, подобными клубам дыма. Позади, будто выступая из воды, виднелись башни господаревой крепости. Города совсем не было видно, он словно потонул в тумане.
Самойлэ Кэлиман, более живой и нетерпеливый, чем его брат, снова заговорил, стараясь скрыть томившую его тревогу:
— А когда он сказал, что приедет новая княгиня?
— Кто сказал? Я не слышал, чтобы кто-то об этом говорил. Просто служители болтали. Ты же и сам был при этом.
— Был. Говорили, на воздвиженье приедет. К той поре придется нам еще раз привезти сюда дичь и рыбу.
— Будет на то господня воля, привезем. Не будет — не привезем.
— Кто его знает! — вздохнул Самойлэ.
Онофрей поравнялся с братом и, передвинув сумку с левого бока, начал рыться в ней.
— Возьми-ка, братец, повези ее ты. Не знаю, что в ней такого, только тяжелая она, как камень.
— Ладно, давай сюда.
Самойлэ взял грамоту и взносил ее на ладони. Она показалась ему легкой. Он осторожно опустил ее в свою суму, и они двинулись вперед. На вершине холма, с которого виднелся Большой Шомузский пруд, он тоже почувствовал, как тяжелеет его ноша. Нечистое, видать, дело. А ведь грамоту составлял святой отец, архимандрит.
— Я так думаю: не может того быть, чтобы при дворе государя жил продавший душу архимандрит, — решительно проговорил Самойлэ. — А все-таки и мне сдастся, что она тяжелеет.
— Кто она?
— Грамота.
— Так я же тебе о том и толкую, братец Самойлэ. Оттого и пришло мне на ум, что нам надо заехать к отцу Никодиму. А что до архимандрита, так я глядел на него во все в глаза, а не видел каких-либо примет того, другого.
«Другим» был тот, чье имя они не смели произнести. Перекрестившись, охотники погнали лошадей. Их длинные тени скользили впереди на неспокойной глади пруда. Они спустились в Рэдэшенский овраг, поднялись на холм Хорбазы и с вершины увидели русло Молдовы. Тут и сделали привал.
Решив делить пополам все тяготы порученного им дела и не смея вынуть грамоту, они просто обменялись сумками. Договорились, что, переправившись через Молдову и свернув на тропку, ведущую к горе Плешу, они опять произведут обмен. Солнце скрылось за грядой туч. Резкими порывами задул холодный ветер.
Вершину Плешу окутали туманы. Кони резво поднимались в гору, стуча по камням некованными копытами. Еловая пуща шумела, словно горный поток. На пути им встретилось стадо ланей во главе с оленем. Они недвижно стояли на краю поляны, прислушиваясь к лесному шуму. Только когда неправдоподобно большие фигуры всадников очутились в пяти шагах от стада, олень фыркнул, тряхнул ветвистыми рогами и, прыгнув в сторону, исчез. Лани стремительно кинулись за ним.
После четырех часов пути они достигли стен монастыря. Звонили колокола. За речкой Немцишор в горах лил дождь. До вечера было еще далеко.
Речка совсем обмелела. Братья переправились вброд, там, где скудные воды уходили под землю, — на поверхность вода выходила гораздо ниже. Спеша под косыми струями дождя, настигшего их, они подъехали к келье отца Никодима.
— Может, застанем тут и Ионуца Черного, — заметил Самойлэ.
Онофрей развеселился, как человек, достигший наконец желанной гавани.
— Был бы ты потолковей, братец Самойлэ, да подсчитал бы на пальцах, — ответил он, — так не говорил бы таких слов. Сам знаешь, что еще не настала для него свободная неделя.
— Знаю. Но может же случиться.
— Случиться может одно: что мы не найдем отца Никодима.
— Типун тебе на язык!
Онофрей рассмеялся и хлопнул рукой по сумке.
— Теперь она ужо не кажется мне тяжелой. Опять полегчала.
