Конюший Симион торопливо осушил кубок. Глаза у него потемнели, лицо побледнело. Маленький Ждер смотрел, широко раскрыв глаза, словно ему предстояло увидеть хвостатую звезду.
Боярыня Анка воротилась одна.
— Не хочет идти.
— Как это не хочет? Кто не хочет?
— Твоя Марушка, кто же еще!
— Удивляет меня подобный ответ, — перекрестился боярин Худич. — Либо ты, моя матушка, говоришь не то, либо я в этот час лишился слуха и разума.
— Я говорю правду, и ты, мой батюшка, тоже не оглох.
— Да возможно ли подобное непослушание, боярыня? Ведь мы же ее взрастили и воспитали в страхе перед господом богом и родителями своими!
— Что верно, то верно, — кивнула боярыня Анка. — И ничего ты для нее не жалел. И учил ее, и баловал, и потакал во всем, точно дочери шляхтича. Все знают, что девушка она робкая и учтивее многих молдавских боярышень. А вот найдет на нее иногда, — упрется и ни с места. Тут один лишь выход; возьми ее сам за руку и приведи сюда.
— Верно, — согласился с довольным видом боярин Яцко, — она отцовская дочь, нас она послушается.
Боярыня Анка, шурша юбками, обогнула стол и опустилась в кресло мужа. Она была дородна, пригожа, белолица. Старый конюший глядел на нее с великим удовольствием. За дверью послышались перешептывания и шаги. Рядом с тяжелым шагом боярина звучали другие — мелкие, легкие, как у мыши. Можно было ожидать, что конюший Маноле повернет голову к двери. Но он продолжал упорно смотреть на хозяйку дома. Боярыня наградила свою любезную дочь странным взглядом. Казалось, она хотела сказать, что вовсе не обязательно быть тонкой как тростиночка, чтобы всех ослепить своим появлением. Молодость молодостью, а пышная красота накапливается годами, думал про себя старый конюший, соглашаясь с боярыней Анкой…
Больше всех был поражен Маленький Ждер. Первой его мыслью, как только он увидел боярышню Марушку, было выскочить во двор, сесть на коня и помчаться во весь дух в Тимиш. Влететь в дом, обнять боярыню Илисафту и крикнуть ей со смехом: «Маманя родная, твоя правда, ты как в воду глядела!»
Но он так и не решился прыгнуть с крыльца, а только обернулся в сторону сверкающих водоемов далекой поймы Серета.
— Вот она, наша дочь! — гордо провозгласил боярин Яцко.
— Мы уже знакомы, — обрадовался конюший Маноле.
В зеленых глазах девушки отражалось солнце. Она смеялась, поблескивая белыми зубками. Несмотря на заверения матери, она не выглядела упрямой, но по-прежнему капризничала.
— Кое-кого из твоих гостей я не знаю, — быстро проговорила она звонким голосом.
— Не знаешь только меньшого конюшего Ионуца, — пояснил отец.
Ионуц снисходительно обернулся к дочке Яцко: пусть полюбуется на него.
— А мне больше нравится конюший Симион, — с ребячьей откровенностью заявила она.
Войдя в тайную гридницу господаря, Ждеры застали там одного архимандрита Амфилохие. Он только что поправил лампаду у иконостаса, подлил свежего масла и зажег новый фитилек. Тонкая струя ладанного дыма, едва видная в свете узкого окна, вилась к потолку, распространяя пряный аромат. Был девятый час утра.
Ждеры поклонились архимандриту и принялись разглядывать серебряный складень и прочие дорогие вещи. Ионуц не мог налюбоваться мечом, который он видел на престольном празднике Нямецкой обители. Этот меч с рукояткой, осыпанной самоцветами, стоял по левую сторону складня — немым свидетелем молитв господаря.
— Обождите малость, — мягко проговорил архимандрит, сделав знак рукой, чтобы они стояли спокойно.
Лучи утреннего солнца проникали в высокое окно. Монах, повернувшись к свету, зашептал молитву. Покончив с молитвой, он вздохнул и застыл неподвижно. Ионуц слышал биение собственного сердца. А сердце конюшего Симиона полнилось, словно медвяной росой, сладким томлением при воспоминании о часах, проведенных вчера вечером рядом с дочерью боярина Яцко. Она говорила, двигалась, смеялась только ради него, умудрилась даже мимоходом коснуться его плеча и шепнуть на прощание несколько слов, из коих иные расслышали все, а иные — только он один. Ему уже пришлось когда-то изведать любовный недуг, но он успел забыть о нем. Теперь огонь снова вспыхнул. Безумие это и пугало и радовало Симиона.
Старый конюший в ожидании князя протяжно вздыхал, так что раздувалась седая борода. В первое мгновение он всегда робел, представ перед Штефаном. Высокий лоб князя, который он некогда знавал таким ясным и светлым, стал хмурым от забот, глаза померкли. Говорили, что господарь все реже улыбается своим друзьям.
«Быть не может, — размышлял Маноле, недвижно глядя на иконостас. Прямо перед ним, озаренный лампадой, сиял, словно драгоценность, складень с образом спасителя в терновом венце. — А может, и правда, — решил старик про себя, — может, так оно и есть. Причин достаточно, о них немало разговоров. Есть, наверное, и такие, о которых никто не знает».
— О чем ты задумался, честной конюший? — осведомился все так же мягко преподобный Амфилохие.
— Думаю, зачем мы понадобились государю, — пробормотал старик.
