— Смилуйся надо мной, государь, не оставляй меня. Этой ночью увели мою дочку. Теперь уже известно, кто украл ее и куда увозит. Всю ночь я терзалась в неведении. А тут еще супруг мой в свалке сломал себе ногу. Служителям пришлось чуть не силой привести бабу Софронию, лекарку, чтобы она на сломанную ногу наложила лубки. Боярин Яцко все время стонал, призывая смерть, а я все терзалась, все думала: кто бы мог на это решиться? А как только воротилась я в Сучаву и посоветовалась с женой логофэта и с его милостью посадником, поняла я, что, кроме житничера Никулэеша, никто другой не мог осмелиться на такую дерзость. Он и раньше докучал нам, сватался. А теперь счел, что может пренебречь и нами и тобой, государь.
Штефан слушал стоя, нахмурив брови.
Боярыня Анка вскинула глаза на князя и, тут же опустив их, сжала виски руками.
— Светлый государь, — жалобно продолжала она едва внятным голосом, чтобы не услышали люди за дверью, — однажды ты был нашим гостем и изволил позвать меня в свою опочивальню, когда нашла на тебя тоска. И подарил мне радость, которой я не познала от мужа. Доныне не смела я напомнить тебе об этом. А теперь, в горестный час, дерзаю. Коли я повинна в том, что явилась просить милости у моего господина, пусть меня накажут. Но молю тебя, государь, изволь повелеть, чтобы злодея настигли и схватили, где бы он ни был. Я знаю, что руки твоей страшатся и крепости соседних королей.
— Хорошо, хорошо, — мягко, но без улыбки проговорил князь. — Успокойся, боярыня Анка.
Но боярыня никак не могла успокоиться. Князь быстро взглянул на нее, затем, оставив ее стоять на коленях, подошел к порогу и хлопнул в ладоши. Рынды тут же открыли двери.
— Пусть явится ко мне отец архимандрит, — приказал князь.
Отец Амфилохие был у дверей. Он тревожно ходил из угла в угол, словно искал спокойного места и не мог его найти. И хотя архимандрит ждал зова господаря, он с минуту поколебался, не решаясь войти, ибо в голосе Штефана-водэ послышалось ему нечто особенное. Голос этот разнесся по всему коридору, где стояли на страже отроки. Услышав его, они исчезли, словно их ветром сдуло. Отец Амфилохие оглянулся на Ждеров, стоявших в дверях часовни. Взглядом он приказал им оставаться на месте. Движением руки отослал рынд подальше, к отрокам. Низко наклонив голову, он вошел к государю, отворив дверь лишь настолько, чтобы проскользнуть в гридницу, и тут же закрыл ее за собой.
Князь встретил его ледяной улыбкой. Боярыня Анка уже поднялась с колен и стояла в углу. Но ни князь, ни монах, казалось, не замечали ее.
— Слушаю твое повеление, государь, — проговорил с поклоном отец архимандрит, и в голосе его прозвучала величайшая кротость.
Князь повернулся к нему спиной. Но в то же мгновение обернулся, оскалив мелкие и острые зубы.
— Я вижу, дурные обычаи живучи.
— Государь, пусть согрешивших постигнет заслуженная кара.
— Кого ты имеешь в виду, отец архимандрит?
— Житничера Никулэеша Албу. Я обдумал его поступок, понял, зачем он это сделал, и знаю, куда он направился. Прикажи, государь, нагнать его и пошли в погоню постельничего Симиона.
— Вот именно, постельничего Симиона надо послать, государь, — горячо поддержала его боярыня Анка.
— Почему?
— Да ведь постельничий уже дожидается твоего повеления, государь, — продолжала боярыня и тихонько рассмеялась, но тут же снова пригорюнилась.
Господарь быстро взглянул на нее, затем обернулся к архимандриту.
«Точно такой же взгляд бывает иной раз и у Марушки», — с гордостью подумала жена боярина Яцко.
— Святой отец, я говорю прежде всего о дурных обычаях других людей, — продолжал он. — Вот уже пятнадцать лет с той поры, как господь сподобил меня вернуться в мою отчину, я выказывал королю Казимиру дружбу и покорность, как старшему брату. Учтиво принимал его послов. Направил к нему свои посольства, милостиво обходился с купцами, наделенными его грамотами. И в эти пятнадцать лет король Казимир пригрел в своих пределах и крепостях недруга моего и убийцу моего отца. И опальных бояр приютил. Некоторых держит в чести, рядом с собой. Неужто он примет теперь и тех, кто увозит дочерей моих бояр?
— Как я полагаю, примет, славный князь, — смиренно ответил архимандрит, — ибо они родичи тех, кого король держит в чести.
— Стало быть, следует покарать не столько дерзость житничера, сколько лукавство моих недругов, — произнес с внезапной суровостью Штефан.
Он топнул ногой. Шпора на сапоге звякнула в притихшей гриднице.
— За польским рубежом готовилось и нападение на Алексэндрела-водэ, и мы едва не лишились сына, — продолжал господарь. — Купцов наших притесняют и жалобам нашим не внемлют. Служители наши опять изгнаны из Покутья.
Заложив руки за спину и склонив голову, князь прошелся от двери к иконостасу и обратно. Потом остановился.
— Доколе же будет сие продолжаться?
Архимандрит, оцепенев, молчал.
— Доколе? Я спрашиваю: доколе?
— Не знаю, славный государь, — вздохнул архимандрит. — Может, до тех пор, пока ты не решишь навести порядок.
