— Вести есть, господин, только неведомо — добрые или худые. Отец архимандрит с честным постельничим благополучно добрались до Коломыи. Там пришлось подождать день: ясновельможный каштелян был на охоте. Затравив двух оленей, воротился он в добром расположении духа и тут же пригласил гостей отужинать с ним. Так что отправились мы ко двору пана каштеляна, и господа наши были встречены с честью. Из дома вышел сам хозяин в ярко-красном одеянии с золотой цепью на шее, опоясанный саблей с золотой рукоятью. Честной постельничий и отец архимандрит поклонились, пожелав его милости здоровья, а пан каштелян возрадовался и спросил о здоровье государя нашего Штефана-водэ.
— Государь наш Штефан здоров и бодр духом, — ответил отец архимандрит. — И изволит посылать тебе, пан Тадеуш, поклон, а заодно и сию грамоту.
Пан каштелян принял в руки грамоту и повел своих гостей в залу, украшенную охотничьим оружием и головами оленей и кабанов. И тут же велел слугам подать пиво, чтобы утолить жажду свою и желанных гостей. А я остался у растворенной двери с другими служителями. Пока не внесли пива в больших хрустальных кружках, ясновельможный каштелян не распечатал грамоту. Взяв в руки кружку, он поднялся и выпил за здоровье короля и государя Штефана. И лишь затем поднес грамоту к глазам — и, узнав печать, сорвал ее. Читать же велел латинскому попу, именуемому капелланом.
Прочитал тот грамоту. Пан Тадеуш задумался, наморщил лоб, затем с великой лаской обратился к своим гостям:
— Возлюбленный друг отец архимандрит и возлюбленный друг пан постельничий, я бы за счастье почитал откликнуться сейчас же на грамоту его светлости князи. Любое желание его светлости князя для меня приказ. Но я должен заметить моим братьям и друзьям, что в пределах государства нашего беглецы пользуются покровительством нашего короля.
— Пан каштелян, но ведь речь идет о похищении.
— Истинно так, — ответил пан Тадеуш. — Из грамоты господаря так и явствует, что речь идет о похищении. Но это не обычное воровство. Похищена девица, и похититель человек высокого рода. Стало быть, только его величество может решать, следует ли выдать виновника. Я крайне опечален, что не могу сразу доставить это удовольствие его светлости князю.
Отец архимандрит улыбнулся.
— Может быть, беглец находится в ваших землях? Слышали вы что-нибудь? Прежде чем отправиться к королевскому двору, хотелось бы узнать, где можно найти беглеца, чтобы сразу дать ответ его величеству.
— Ничего не могу сказать вам об этом, — стоял на своем пан Тадеуш. — Были такие слухи, что где-то проехал молодой боярин по имени Албу. Говорят, он племянник логофэта Миху. И еще будто сам его милость логофэт Миху собирается покинуть Львов и поехать к его величеству в Краков. Вести бродят по свету, только мы не можем поверить им, покуда сами толком не разберемся. Кое-что известно, да этого мало. Может, отведаете еще по кружке пива? Прошу ваши милости не гневаться на меня. Я всегда остаюсь вашим лучшим другом до последнего дыхания.
— Вот и весь разговор, — закончил Георге Ботезату. — Отведал и я этого самого пива, и, скажу прямо, не понравилось мне оно. У меня остался на языке горький привкус, как и у моих господ, когда они услышали ответ ляшского вельможи. Старый служитель пана каштеляна, потчевавшим меня пивом, поведал мне, что в коломыйском поместье побывал молодой боярин с красиво одетыми служителями и с каретой, где, как он говорил смеясь, хранился драгоценный клад. Пока шел этот разговор, постельничий Симион не проронил ни слова. Я так понимал, что он охотнее бы обнажил саблю, чем тратить попусту слова.
А когда я передал ему то, что услышал от старого слуги, он посветлел. «Стало быть, — сказал он, — Никулэеш Албу поехал дальше тем же путем, по которому следуем и мы».
Выехали мы из Коломыи, оставив кое-кого из людей — разведать новости. В пути все было спокойно. Доехали до Галича. Там каштеляном хворый папский церковник. Принял он отца архимандрита, развернул грамоту господаря Штефана и дважды прочитал ее. Затем улыбнулся отцу архимандриту и сказал:
— Весьма похвален приказ господаря: не сметь нам поступить по-иному. Сказать по правде, преподобный отец архимандрит, мне по душе эти слова. Грамота, как всякое письмо, лишь сообщает о событии. А вот это последнее предупреждение мне по нраву. Жалею, что хвораю, а не то сел бы в рыдван п поехал бы ко двору его величества посмотреть, какие глаза сделает король, услыхав подобные слова.
— Отчего они кажутся тебе, святой отец, такими странными? — смиренно спросил отец архимандрит.
— Хочешь знать отчего?
— Хочу, снятой отец.
