— Известно все. Нашлись люди, которые все пронюхали и донесли Алексэндрелу-водэ, надеясь тем самым расположить его к себе. В одном сражении вы с княжичем бились вместе, и никто не сказал бы, что он был менее отважен, чем ты. Но тебе повезло: ты отличился в войне с татарами, и в сражениях с валашским князем — это известно всем; имя Ионуца Ждера, как шмель, жужжит по всей Молдове. Этого шмеля нужно устранить, ибо он раздражает. Возвести на него клевету не удается. Штефан-водэ знает и ценит своих людей. А время идет, и ядовитая зависть все глубже въедается в душу твоего недруга. Видимо, нашелся кто-то, кто подсказал ему, как лучше запятнать твою славу и унизить гордость твою. Не сердись. Это не я говорю, это говорит сам Штефан-водэ. Теперь ты, верно, хочешь понять, почему молодой княжич замыслил воспользоваться порученным тебе делом и привязался к нему, как муха к окровавленному коню. Алексэндрел-водэ выбрал сей случай потому, что ему, неразумному, захотелось пустить по всей стране дурную молву о тебе, да заодно опорочить и своего родителя, раз он не потакает всем прихотям сына, и показать, что слава Штефана-водэ тоже не без изъяна. Вот какими замыслами отравлена душа княжича. Потому-то мы и нуждаемся в таких людях, как Ломай-Дерево и Круши-Камень. Ты хочешь знать еще что-нибудь?
— Достаточно… — ответил с тяжким вздохом Ждер.
— Нам не уйти от трудных испытаний, — продолжал постельничий. — Я держал совет с архимандритом, мы долго думали и гадали и вот что решили: повелителю нашему мы ни в коем случае ничего не должны говорить; лучше умереть, нежели преподнести ему сию горькую чашу. Мы должны изловить виновника той самой сетью, которую он плетет, и держать его в ней так, чтобы он никогда больше не замышлял ничего подобного. И чтобы господарь ничего не узнал. Э-хе! Да ты, кажется, загрустил?
— Загрустил, честной постельничий.
— Не горюй. Не раз случалось, что большая дружба переходила в лютую вражду.
Услышав эти мудрые слова, Ждер поднял голову к синему своду небесному, обители предвечного владыки мира. Его мучили воспоминания. Терзала мысль о прошлом: не всегда он был чистосердечен и правдив со своим побратимом Алексэндрелом. В дымке этих воспоминаний мелькала тоненькая тень Насты, ее лукавство, и тут же в памяти вставали подвиги, совершенные им во славу повелителя и по долгу дружбы с Алексэндрелом-водэ, спасая коего, он не раз рисковал своей жизнью. Любовные утехи проходят, подобно этим облакам, скользящим над горами, а в бою его верность была постоянной и надежной; часто он смотрел смерти в глаза и мог не дожить до сего дня, до сего мгновения, когда пришлось задуматься над тем, как защититься от княжича, как избежать нависшей опасности.
Тучи, потянувшиеся со стороны гор, скользили не так-то легко и быстро, как ему сначала показалось. Лохматый туман заволок вершины, знакомые с детства, а это означало, что путников вот-вот застигнет дождь. Слуги, остановившись в двадцати шагах от них, спешились. Ждер понял, что Георге Ботезату советует Григоре Доде вытащить из переметной сумы плащ для постельничего и сам спешит сделать то же самое для своего хозяина.
В воздухе повеяло прохладой, подул ветер. Совсем недалеко, на расстоянии полета стрелы, находился городок Тыргу-Нямцу, и, если бы поехать прямо туда, можно было укрыться от непогоды. Однако путники направлялись в крепость: уже видны были ее башни и крепостные валы, окруженные высокими елями, над которыми вечно парили орлы. Ждер мог найти дорогу с закрытыми глазами: обойти город со стороны Оглинзь и подняться по крутой извилистой тропинке.
Для него, однако, осталось неясным, зачем он сюда едет; смущал его и этот чужестранный боярин, который искоса поглядывал на него. Говорит он учтиво и занимательно, любо послушать, но сейчас его большие, навыкате, глаза кажутся Ионуцу хитрыми. Быть может, он и не хитрит, но разумнее держаться с ним настороже. Быть может, этот боярин везет его в крепость для того, чтобы заточить там? Но зачем его завлекать туда и бросать в каземат, если он, Ионуц Ждер, — самый преданный из подданных господаря? Так может случиться лишь в том случае, если постельничий тайно связан с Алексэндрелом-водэ. Язык дан людям для того, чтобы они понимали друг друга, однако речи бывают и лицемерными и вероломными. Что, если этот боярин связан с княжичем какими-то тайными узами? Но для чего же тогда он все поведал ему, Ионуцу? Может, хотел усыпить его недоверие?
Неожиданно постельничий рассмеялся, показав свои острые редкие зубы, и Ионуц почувствовал что-то вроде робости, но тотчас подавил ее. Постельничий смеялся, глядя на него в упор.
— Ты прав, конюший Ионуц, что беспокоишься и недоумеваешь. Но поразмысли хорошенько и отбрось сомнения.
— Я уповаю на волю божью, — хмуро ответил Ждер.
— Верно. Однако вспомним пословицу: на бога надейся, а сам не плошай, недаром же господь наделил нас разумом.
— Правильно говоришь.
— Как же ты решишь? Поднимемся в крепость?
