— Расскажи мне все, что произошло с княгинями Раду-водэ у Кристешть. Ничего не пропускай.
— Все в точности расскажу.
Отец Амфилохие сел в соседнее кресло так, чтобы можно было наблюдать за юношей.
Ионуц Черный рассказал все, что случилось.
— Так, — произнес отец Амфилохие. — А теперь скажи мне, Ионуц, что ты обо всем этом подумал.
— Мне нечего было думать, отец Амфилохие. После того как мне раскрыл глаза его милость постельничий Штефан, я знал одно — что должен защищать свою жизнь. И поэтому не дал умертвить Албанца, я хотел, чтобы он мог исповедаться.
— Хорошо, Ионуц. Долг христианина — не дать верующей душе погибнуть.
Ждер молчал, нахмурив лоб.
— Разве не так, Ионуц?
— Не стану обманывать тебя, отец Амфилохие, — смиренно признался Ждер. — Я дал ему возможность исповедаться лишь потому, что хотел защититься. Было нас там трое бояр вместе с отцом Никодимом, да горец Гаврил Бырлиба, что поддерживал умиравшего Албанца, и наши слуги: мой — Георге Ботезату и слуга постельничего — Григоре Дода. Все знали, что Атанасий Албанец — верный страж господаря, и только последнее время находился при дворе в Бакэу, на службе у Алексэндрела-водэ. Хоть и не все слышали, что он говорил на ухо отцу Никодиму, но не трудно было догадаться, что Атанасий вел речь о княжиче, которого он носил на руках и которому служил как верный пес. На исповеди он назвал имя своего хозяина, — того, кто приказал ему напасть на стражу, охранявшую княгинь. И Бырлиба, который поддерживал Атанасию голову, и другие, стоящие рядом, ясно услышали имя Алексэндрела-водэ, в этом не может быть никаких сомнений. Отец Никодим связан тайной исповеди, но остальные вольны рассказывать об услышанном.
Отец Амфилохие поднялся с кресла и, глубоко взволнованный, подошел к Ждеру.
— Что же ты намерен теперь делать? Ты хочешь, чтобы обо всем этом узнали люди и донесли господарю? Чтобы насмерть поразить его стыдом и отвращением? Разве ты не видел, как поступил Албанец, дабы уйти из жизни безыменным и стереть все следы своего проступка? Ты хочешь обрушить этот ужас на своего повелителя? Чтобы князь понял, что он не может возлагать никаких надежд на своего первенца? Большей муки не может быть для господаря, чем мысль о том, что память о нем покроется позором.
— Отец архимандрит, — повернулся Ждер, — я не этого добивался. Я не хочу, чтобы об этом узнал князь Штефан либо кто другой. Я и все, кто был там, поклялись молчать. Однако княжич должен знать, что нам все известно. Тогда он утихомирится и мы могли бы жить спокойно.
— Дитя, ты думаешь, что он успокоится?
— Я уверен, что теперь он побоится действовать.
— Откуда у тебя такая уверенность?
— Отец архимандрит, я знаю его.
— Да будет так, как ты говоришь. Пройдет немного времени, и я узнаю, что из этого вышло. Но пока суд да дело, нужно предотвратить всякие случайности. Ты должен скрыться с глаз Алексэндрела-водэ, уехать из страны.
— Бежать?
— Нет, не бежать.
— Так вы изгоняете меня? — Ждер вздрогнул. — Такая ждет меня расплата? Смиренно прошу тебя, отче, повременить. Быть может, я в чем-нибудь еще пригожусь господарю.
— Послушай, Ионуц, — ласково сказал архимандрит. — Ты всегда был нужен господарю. Ему известны некоторые твои подвиги, — он или сам был их свидетелем, или ему сообщали о них. Ты до сих пор не знал, что подле князя был человек, который внимательно следил за тобой.
— Неужели это правда? — с сомнением спросил Ждер.
— Чистейшая правда.
— В таком случае, не велики мои заслуги, если приходилось нагонять им цену перед господарем.
— Ты гордец, Ждер. Заслуги твои достаточно велики, однако королям и властителям необходимо иной раз открывать глаза, дабы, не дай бог, не свершилась несправедливость. Если власть повелителя не зиждется на справедливости, это значит, что она зиждется на песке. Мне часто доводилось быть возле князя, и я говорил ему о тебе. Ради справедливости и еще по одной причине, о которой никто не знает. Теперь настало время открыть тебе ее. Не хмурься. Ты не хочешь знать ее?
— Напротив, отец архимандрит, хочу знать.
— Вот и узнаешь. Для этого настало время — ты уже возмужал. Я доволен тобою. Мне нравится и то, что ты как будто с сомнением слушаешь и оглядываешь меня. Настало время открыть тебе тайну, — я хочу, чтобы ты поверил, что я настаиваю на твоем отъезде из любви к тебе. Нас с тобою связывают кровные узы.
Ждер застыл, но казалось, новость не взволновала его. Архимандрит же продолжал, вглядываясь мысленным взором в далекое прошлое:
