В это время капитан Балан передал Тому в руки стражей, чтобы отвели его в подземелье наворотной башни и забили в колодки. Затем пошел в каморку, где оставался Гоголя. А того и след простыл. Ищи-свищи. Поднялся тут крик, отдали приказ страже вскочить на коней и догнать беглеца, догнать во что бы то ни стало и доставить обратно, дабы палач вздернул его на виселицу вместе с его другом Томой Богатом.
За атаманом Григорием помчалась целая ватага; погоню пустили во все стороны. Но Гоголе посчастливилось добраться до Васлуя: именно тогда, когда Штефан-водэ прибыл в свой летний стан. Атаману было известно, что я, его друг, нахожусь среди служителей двора. Ввалился он ко мне, усталый и голодный.
— Что с тобой, брат дорогой? — спросил я.
Тут он и рассказал мне все, как было.
— Как же ты хочешь поступить?
— Еще не знаю. Вот ты накормил меня, дед Илья, и я пришел в себя, а теперь придумаю, что сделать, чтобы спасти свою жизнь. Припасть к ногам господаря Штефана-водэ и просить у него пощады. Вряд ли это поможет. Он ведь отец Александру-водэ и, верно, разгневается на меня, и тогда мне не миновать смерти. Было бы лучше предстать перед отцом Амфилохие, самым близким советником князя. Я осторожно поведал бы владыке обо всем, а он пусть проверит, правду ли я говорю, а пока суд да дело, умолю его защитить мою жизнь. Я знаю, что надо мною навис меч и держится на волоске. Петли я не боюсь. Только сабли. Пусть бы мне сохранили жизнь для служения господарю. В войне, которую он будет вести, я готов погибнуть от сабли.
Я говорю: Гоголя, дружище, плохо ты соображаешь. Ведь святейший Амфилохие захочет уберечь князя от забот, а его сына — от доносов, так что опасность остается для тебя такой же: ты погибнешь.
— Нет, дед Илья, — отвечает мне Гоголя, — я знаю больше, нежели ты; а из разговора с княжичем узнал еще больше. Я вручаю свою судьбу архимандриту.
И вышло, что Гоголя верно рассудил. Поступил так, как сказал, и все обошлось хорошо. Вначале я обрадовался, а потом опечалился, ибо до меня дошла весть из Бакэу, о том, что Тому Богата повесили. Я поплакал о Томе, брате моем и достойном человеке, о его печальном и столь неожиданном конце. И с тех пор я боюсь, как бы не узнали, что Гоголя прячется здесь, в тайнике под часовней. Святейший Амфилохие держит его взаперти, а надзирать за ним поставлен отец Емилиан. А вдруг пресветлый княжич Александру-водэ дознается обо всем? Либо в Бакэу дойдет до него весть, либо кто-нибудь сообщит ему об этом, когда он приедет сюда, к своему родителю. Ежели сие случится, то за жизнь Гоголи я гроша ломаного не дам. Тогда остается и мне сложить руки на груди и лечь в землю. Пусть ударит меня палач по виску дубиной, и всему будет конец.
Ждер внимательно и спокойно выслушал рассказ Ильи Алапина. Задумался. Потом спросил:
— Дедушка, откуда тебе это известно? Тебе Гоголя все сам рассказал? Ты был у него?
— Был. Он попросил у святейшего Амфилохие дозволения повидаться со мной. Собирается составить завещание. Нет у него больше друзей на этом свете, один я остался. К тому же он болен, и только я могу исцелить его, пустив ему кровь. Я так лечил его и прежде.
— Значит, обо всем ты узнал от него самого?
— От него самого.
— Откуда же ты знаешь о том, что произошло с Томой, капитаном Баланом и Александру-водэ?
— Это я узнал от служителей Александру-водэ во время празднества, когда княжич приезжал в Васлуй. Тогда-то я и выведал все за стаканом вина.
— Больше никто об этом не знает? И не сможет узнать?
— Кто и как может узнать? Я в пьяном виде нем как рыба. Отец Емилиан, поди, хмельного не приемлет. Так откуда же могут узнать? От кого? От отца архимандрита?
— Нет, дед Илья, от преосвященного Амфилохие ничего не узнается. Думаю, что и отец Емилиан связан обетом молчания. Но почему ты рассказал все это мне?
— Твоя милость, ты прав, надобно это разъяснить… Когда я был у Гоголи и пускал ему кровь из левой руки, он со мной разговаривал, велел мне найти тебя и передать, что голова его в опасности и что он на коленях просит тебя навестить его и выслушать. Он много знает и понимает, так что мог бы сослужить тебе полезную службу.
— Хорошо, — ответил Ждер. — Я так и сделаю, дед Илья. Навещу его.
Ждер не стал выслушивать жалобы и славословия бродяги, который во время беседы зорко следил за ним единственным глазом. Ионуц приказал оставить его одного, уперся локтями в колени и долго сидел так, раздумывая над тем, что ему предпринять.
Незаметно его окутал вечерний сумрак. Шум и голоса на дворе затихли. Лишь время от времени проходили куда-то слуги, проводили коней. Георге Ботезату дважды подходил к двери и вновь возвращался на свое место.
— Не хочешь ли поужинать, господин? — спросил он.
— Что ты сказал, Ботезату? — вздрогнул Ждер.
— Я спросил, уж не ляжешь ли ты спать голодным? У меня есть хлеб и брынза.
— Принеси сюда. Я жду, когда меня позовут к отцу Амфилохие. Лучше пойти к его преподобию сытым. Я никогда не видел его за трапезой.
