— Что ж, хороша служба, — откликнулся Ботезату, — мне другой и не надобно.
— Значит, я прав, Георге, ты человек понятливый.
— Да. Мне другой службы и не нужно. Отдыхать я отдыхаю, ем до отвала, так что в живот можно бить, как в барабан. Вот я и решил, что ежели мы идем на край света, в далекие монастыри, чтобы стать монахами, то мне уж ни к чему нож, спрятанный за голенище. Когда дойдем до Дуная, брошу его в реку.
— Послушай, Георге, быть чересчур понятливым тоже нехорошо.
Татарин улыбнулся:
— Ты прав, конюший Ионуц.
— Я не хотел бы, — продолжал конюший, — снова стать беспомощным малышом, каким я был в доме старосты Кэлимана, когда у меня гуси клевали хлеб из-за пазухи.
Поговорив таким образом на привале у колодца, хозяин и слуга снова вскочили на коней и поехали но Галацкому шляху. Увидев, что солнце в золотой дымке опускается над долиной Серета, Ждер посмотрел на запад, где были горы, на юг, где лежало море, и пришел к выводу, что погода будет хорошей. Он помнил наставления отца Амфилохие о том, что привалы лучше делать в уединенных местах, нежели в корчмах, а потому свернул к приречным лугам, разыскивая для коней некошеную траву.
Спустившись по песчаному откосу холма, они вышли к высокому берегу Серета и, миновав излучину, очутились под сенью старых тополей, за которыми виднелась лужайка. Они проехали под тополями и остановились на этой лужайке.
Расседлав лошадей, сняли с них вьюки с поклажей и седла. Потом, стреножив скакунов, отпустили их пастись. Седла и вьюки расположили так, что между ними образовалось место для очага, принесли туда камни и хворосту для костра. Сухая трава нашлась, огниво и тоненькие ниточки трута взяты были с собою. В один миг татарин высек искру, всунул зажженный трут в пучок сухой травы, подул, и огонь вспыхнул. Кони, перестав щипать траву, повернули головы. Татарин стал внимательно наблюдать за ними. Лошади повернули головы не для того, чтобы посмотреть на огонь, а, должно быть, что-то услышали или почуяли.
Подправив костер, Ботезату передал заботы о нем своему хозяину, а сам отправился осмотреть все вокруг. Не прошло и четверти часа, как он возвратился с большим листком мать-и-мачехи, свернутым кулечком. В том кулечке он принес своему хозяину ежевику.
Растянувшись на подстилке, Ждер приподнялся на локте.
— Что-нибудь заметил?
— Нет, ничего. Может, они почуяли других коней на той стороне реки. Парнишки выводят пастись лошадей в ночное, сейчас лунные ночи.
Подбросили в огонь хворосту, улеглись на спину и стали наблюдать за небом, которое становилось темно-фиолетовым.
Как только стемнело, их стали донимать комары. Тогда путники легли так, чтобы на них веяло дымом. Ветерком тянуло с юга, с Дуная, его дуновение едва ощущалось, а дым плавно обволакивал их, а затем легким маревом кружился над поляной. Показалась луна чуть- чуть на ущербе, она поднималась в дымчатом ореоле.
— Будет ветер, — предсказал Ботезату, — к рассвету тучи, что виднеются на краю неба, дойдут сюда, соберется дождь.
Конюший кивнул головой, соглашаясь с ним, подложил руку под щеку и почувствовал, что погружается в первый сон. Он еще слышал, как копошится слуга, как кони с хрустом жуют траву, еще различал сквозь ресницы знакомые звезды в беспредельной высоте. Приоткрыл один глаз, чтобы лучше рассмотреть созвездие Дракона, потом сомкнул веки, и его сморил сон и словно понес по черной реке. Эта черная река была Дунаем, и там, за Дунаем, на другом берегу, стояли арапы и турки, и у них сверкали глаза и оскаленные зубы.
Вдруг из вод Дуная поднялась роща и поклонилась ему.
Он открыл глаза и различил невдалеке ветви тополей, склонившиеся под мягким ночным ветром. А сквозь кружево листвы на той стороне поляны светила луна, уже высоко поднявшаяся в небе. Лошади недвижно стоят в тени и тоже вслушиваются в звенящую тишину. Георге Ботезату, опершись спиной о седло, заснул, свесив голову на грудь. Сон подкрался к нему внезапно н предательски одолел его. Ветер что-то шепчет тополям, и листья непрерывно трепещут. Лишь один раз Ждер услышал: шлеп! Это рыба всплеснулась из глубины к лунной дорожке, протянувшейся по реке.
Однако дуновение ветра приносит весть о том, что в это уединенное местечко, где Ждер устроил привал, проник кто-то еще. Его костер едва дымится. Но вдали, за тополями, на большой поляне, искрится горка тлеющих углей, и около нее кто-то бодрствует. Приподнявшись на локте, Ждер пытается разглядеть, кто там сидит. Различает фигуру человека и видит, что это не взрослый, а сонный подросток. Другие ребята, наверно, где-то на берегу, откуда временами доносится звяканье железных пут стреноженных лошадей. Потом парнишки, переговариваясь в темноте, приближаются и тоже рассаживаются у дымящегося костра. Их трое, а вместе с тем, кто сторожил у огня, — четверо. Он поднимается, ворошит палкой костер, вздымая рой искр.
Парнишки говорят о какой-то свадьбе у них на селе. Потом умолкают, сидят тихонько, затем разговор продолжается, и явственнее всех звучит тоненький голосок самого маленького.
