Возчики говорили еще, что слух прошел, будто турецкие орды переправятся через Дунай и дойдут до самого края света. Но чтобы дойти туда, нужно сначала одолеть глубокую пропасть, перебросив через нее мост. И пропасть эта будто бы называется Ак-Ифлак.
Я засмеялся и сказал:
— Так знайте же, дорогие христиане, что и я пришел из Ак-Ифлака, сиречь из страны Молдовы.
Засмеялись и они, но не поверили мне.
Плакался там на судьбу свою один дед с опущенной головой и со свисающими на глаза длинными космами:
— Вот я попал сюда из валашской земли. Схватили меня на селе с подводой и волами, перевезли через Дунай и водили с войсками бог знает где. Тогда был петров пост, а теперь пост святой Марии, и я уж не верю, что когда-нибудь вернусь в свое село на реке Арджеше.
— Дядюшка, — сказал я, — если судить по тому, что говорят вокруг, султан держит путь к Дунаю, а за Дунаем — Ак-Ифлак. А коль скоро они идут к Дунаю, то и ты воротишься на Арджеш. Я бывал там.
— Где? На Арджеше?
— Да, я шел по красивому его берегу, до того места, где он впадает в Дунай.
— Быть может, оно и так… — невнятно пробормотал дед, встряхивая космами.
Он взглянул на меня, ухмыльнулся, но не поверил. Потом сказал:
— Не думаю я, чтобы султан сам последовал туда. Цари себя не утруждают. Два раза я видел Мехмета — он показался и тут же уехал. У него много и визирей и верноподданных. Стоит ему повелеть: «Иди сюда, иди туда», — они идут на христиан и предают их мечу. Султан остается дома, а визири и верноподданные приносят ему добычу, приводят рабов. Потом вновь держат совет, сидя, на корточках в шатре; султан хлопает в ладоши, арапы приносят рахат-лукум и кофе. Боже упаси, чтобы они выпили как христиане стакан вина, — на вино у них наложен запрет. Султан отправляется почивать, в лагере наступает такая тишина, что услышишь, как муха пролетит. У входа в шатер стоят на страже великаны. Есть у них и прирученный лев, он для султана заместо собаки. По ночам изредка слышно, как лев рычит. Зверь этот, стало быть, знак могущества Мехмета, поэтому-то христианские повелители и князья и не могут одержать победу над султаном.
Я не согласился;
— Послушай, дед, и вы, остальные христиане, слушайте. Когда я пришел с войском нашим из Ак-Ифлака, мы столкнулись у Дымбовицкой крепости и у Дуная с измаильтянами и с помощью господа нашего Христа победили их.
— Чье же войско пришло оттуда, из Ак-Ифлака?
— Войско из Молдовы, господаря Штефана-водэ.
— Ага! Дошел слух об этом и до нас; целыми селами бежали мы тогда с берегов Арджеша в леса. Поэтому и разгневался султан, грозит опять напасть на те края. Несчастные христиане, не останется в их селениях камня на камне, и погибнут все до одного.
— Не греши, дед, — упрекнул я его, — поверь в могущество Христа, владыки нашего.
Старик что-то пробормотал, перекрестился, но не поверил ничему из сказанного мною.
На том склоне скопились сотни подвод со всех концов турецкого царства. Догадывался я, что там были и греки и сербы, а те, что сидели вокруг огня около деда, были из Валахии. Несчастные, измученные люди! Они сидели на земле, уткнувшись головой в колени. Говорили о бесчисленных бедствиях, вздыхали и вздымали глаза к звездам, поплевывали в огонь.
А меня, люди добрые, вновь подмывала нечистая сила сыграть злую шутку, обругать во весь голос султана, — пусть меня потом ищут арапы и янычары. Но Ботезату, который знает мой нрав, и все понимает, насторожился, уставился на меня жалостливо, покачивая головой, и все толкал меня локтем в бок, под ребра.
— Перестань, Ботезату, а то выпустишь мне кишки.
Он помолился про себя святому Георгию, своему покровителю, и сказал;
— Хоть бы ты, конюший, поскорее возвратился в Тимиш. Тогда можно будет отдохнуть и мне.
Недолго донимали меня блохи на постоялом дворе. Я перекочевал в другой город, затем в следующий, пока не попал на дорогу к Афону. И увидел я, что это священная дорога: по ней уже не двигались ни обозы, ни войска, ни рабы, работавшие в крепостях. Понял я, что и рабы, и обозы, и войска — все поспешают в другую сторону — на запад, а главным образом на север.
Иногда на заставах меня останавливала стража и проверяла мои грамоты. Увидев печать Храна-бека, они склонялись передо мною и пропускали. А когда я оказался вблизи от Афона, никто уже нас не задерживал. Городов на пути оставалось все меньше, реже стали попадаться и села, а потом я не видел даже и домов.
Временами встречались монахи, ехавшие верхом на ослах, обвешанных торбами. Мы начали взбираться по извилистым тропинкам меж дубов. В дубравах этих были построены шалаши, и возле них лежали бородачи в лохмотьях. Они сторожили оливковые рощи и фиговые сады. Когда мы проезжали мимо них, какой-нибудь оборвыш подымал голову и потом вновь опускал ее, подметая бородищей землю перед собой.
