— Вот золотая цепь и пряжки из голубой эмали, — говорила она.
— Знаешь, Кандакия, — объяснял ей казначей, — пригожему и статному мужу всегда к лицу золотая цепь; но голубая эмаль особенно идет к красному поясу. А мне сегодня хотелось бы надеть голубой.
— Конечно, можно было бы и голубой, — отвечала Кандакия, — только где он, этот пояс? Вот уж полтора года, как твой брат Дэмиан обещал его прислать, и до сих пор о нем ни слуху ни духу.
— Что же мне делать без голубого пояса?
— Сиди и жди, пока не пришлет его Дэмиан.
— Как так сиди, когда у меня столько дел, что голова кругом идет.
— Ох, и долго же ты возишься, прежде чем сдвинуться с места, — добродушно заметила боярыня Кандакия. — Конечно, молодой жене нравится, когда муж не спешит расстаться с нею. По мне, такому видному мужчине все к лицу. Я бы советовала тебе надеть вчерашний наряд, пусть дивятся и страшатся все, кто тебя увидит. Не забудь про шпоры. Сейчас настанет срок, и цыган снова насыплет коню овса.
— Посмотри на меня, Кандакия.
— Смотрю. Ну, посмотрела. Идет тебе.
— Да я не к тому, а чтобы увидеть твои глаза. Из-за этих глаз и ленюсь я по утрам.
— Знаю, казначей Кристя. Через две недели исполнится два года со дня нашей свадьбы. А потом начнешь поторапливаться.
— Не думаю, душа моя, Кандакия. Слышал я однажды от моего брата Никодима сказку о молодости без старости и о красоте, не знающей увядания. Это не пустые слова, а божий дар.
Кандакия лукаво рассмеялась.
— Ах, ах! Знаем мы твои сладкие речи! Но довольно уж тебе возиться. Застегни скорее кафтан, надень цепь. А то вон в окно видно — скачет к нам в гости деверь Симион.
— Симион? — крайне удивился казначей. — Не знал я за ним такого обычая. Ведь он живет затворником среди господаревых коней.
— Да, это он. Только не понимаю, к чему такая спешка. И он еще при оружии! Уж не стряслось ли чего в Тимише?
— Типун тебе на язык, Кандакия! — испуганно вскрикнул казначей. — Может, маманя занемогла. Где мой конь? Я немедля поскачу туда.
— Сиди спокойно. Тут дело иного свойства, — торопливо остановила его молодая жена и широко распахнула двери покоя.
Симион уже был на пороге и слышал последние слова супругов.
Навстречу ему вышла одна Кандакия, знаками торопя мужа, чтобы он поскорей одевался. Казначей ходил по горнице, подбирая разбросанные части своего наряда и изредка останавливаясь возле узкого проема между стеной и печью, обогревавшей обе комнаты.
— В Тимише действительно кое-что стряслось, невестушка, — сказал, входя, Симион.
— Ой, что же такое случилось? — тоненьким голоском воскликнула боярыня Кандакия, красиво закатывая глаза, как привыкла это делать перед зеркалом. — Ты, я вижу, при оружии: значит, кого-то догоняешь. Или разбойники напали?
Симион покачал головой: нет.
— Ионуц?
Второй конюший кивнул.
— Казначей! — вскричала в страхе Кандакия, — твой младший брат поскакал вслед за ногайцами в ляшскую землю за той самой девицей…
Симион улыбнулся.
— Вижу, женщины догадливее нас.
Казначей силился просунуть свою большую голову в проем между печкой и стеной.
— Сейчас иду, — крикнул он возбужденно, — послушаем, что случилось.
— Быть того не может. Не верю! — твердила в волнении Кандакия.
— Нет, это так, — заверил ее довольно спокойно конюший Симион, — только бежал он не к ляхам, а в туретчину.
— Неслыханно! Неужто малец отправился в Царьград воевать с Мехмет-султаном?
— Немного ближе, — успокоил ее конюший. — Были слухи, что ионэшенские боярыни попали в рабство за Дунай, в килийской стороне.
Малец помчался за своим видением. Люди добрые, честные бояре, не допустите же вы, чтоб он пропал там!
Конюший улыбнулся.
— Будь покойна, невестушка: не дадим ему пропасть. А то матушка падет на землю и уже не встанет. Я оставил ее полчаса тому назад. Она совсем потерялась и, наверное, уже слегла. А отец сел на коня и повелел нам быть при нем. Он уже поскакал в Сучаву, просить у господаря дозволения перейти за рубеж.
При этих словах из соседней комнаты выскочил казначей Кристя. Одежда его была в еще большом беспорядке, чем при боярыне Кандакии. Золотая цепь тащилась за ним по полу. Заметив, что она висит у него на пальце, он отшвырнул ее в сторону ногой.
— Еду к мамане! — объявил он в великом волнении.
Симион осадил его:
— Некогда… Конюший велел тебе последовать за ним, не медля ни минуты. Только наш сын, сладкоречивый Кристя, — сказал отец, — может склонить государя позволить нам перейти в турецкую землю.
Казначей приосанился.
— Перейдем незамедлительно! — воскликнул он. — А потребуется, пойдем войной…
Шелестя юбками, Кандакия металась от одного брата к другому.
— Кто должен идти войной? Зачем?
— Да хотя бы и я, ибо так мне угодно. Иного лекарства для конюшихи нет: надо привести мальца.
— Тогда поторапливайся, — сказал Симион. — Если конь у тебя добрый, возможно, нагонишь отца.
— Как не быть у меня доброго коня, есть! — заверил брата казначей.
Симион молчал, пристально глядя на него. Кристя заторопился, сорвал со стены саблю.
Кандакия тонко улыбнулась деверю, скрестив руки на груди.
