– Что мне Тебя спрашивать, Господи? – пролепетал старик, весь дрожа. – Что Тебя спрашивать? Ты все знаешь.
– Я все знаю, но я люблю слушать человеческий голос. Говори.
– Где на земле Греции Твои следы, Господи, чтобы мне идти по ним? Вот что я хотел у Тебя спросить. Где Ты? С кем Ты? С черными? С красными? Чтобы мне идти с Тобой.
Послышался печальный смех, и снова голос Христа:
– Где я? Каждый год ты Меня воскрешаешь и не знаешь, где Я? На небе!
Отец Янарос топнул ногой. Его снова стал охватывать гнев.
– Оставь небо, Господи, оставь, не пришел ему час. Еще связана душа моя с плотью, я еще живу, еще тружусь на земле, борюсь, бьюсь в поисках пути. Здесь, на этой земле, на этом клочке земли, что зовется Грецией, на этой греческой скале, что зовется Кастелосом. О Кастелосе говори мне, Господи, о несчастной этой деревушке, что навязал мне на шею. Сойди в Кастелос и укажи мне путь! Этой милости я у Тебя прошу – другой не надо. Укажи мне путь, Господи.
Скрестил руки отец Янарос на распахнутой потной груди, голос его звучал теперь тише, был полон мольбы.
– Господи, протяни мне руку, веди меня. Сдать мне деревню партизанам или нет? Слушаю я партизанского командира в горах, он хочет принести справедливость и хлеб, чтобы не голодали больше, чтобы не страдал от несправедливости мир – и беру его сторону, Спускаюсь в Кастелос, слышу, как этот свирепый капитан кричит о родине, о религии, о чести – и беру его сторону. Я в смятении. Одна только надежда у меня осталась. Это Ты, Господи. Протяни руку, веди меня.
Спустилась ночь; должно быть, взошла луна, потому что окошко в алтаре засветилось мягким, ласковым светом. Ночная птица пролетела над церковью. И сердце отца Янароса вдруг наполнилось сладкой печалью.
И снова послышался ласковый, печальный голос:
– Отец Янарос, отец Янарос! Милости у тебя прошу. Не Бойся.
– Милости? Милости у меня, у муравья, Господи? Приказывай!
– Веди Меня.
– Я?! Ты же всеведущ, Господи!
– Да, но с помощью человека. Без тебя Мне трудно идти по этой земле, которую Я сотворил. Я спотыкаюсь. Я спотыкаюсь о камни, о церкви, о людей. Что ты таращишь глаза? Создал же я в глубине океана акулу – огромная рыба, а не может плыть, если не плывет перед ней крошечная рыбка-проводник. Ты – эта рыбка-проводник для Бога. Ступай, веди Меня.
Отец Янарос, дрожа, смотрел на Христа вытаращенными глазами. Правду Он говорит, а может быть, хочет ввести в искушение? Обоюдоостры Божьи слова. Знал это отец Янарос, давно знал. Обоюдоостры, двусмысленны, опасны. Горе тому, кто ослушается слова Божия, горе тому, кто послушается. Теряется ум человеческий: две двери – одна в Ад, другая – в Рай, и обе Божьим словом открываются. И от страха можно перепутать, не разобрать, которая ведет к Богу. Видел Отец Янарос перед собой две открытых двери и молчал, стараясь выиграть время, чтобы просветлел ум и принял верное решение. Не раз боролся отец Янарос с бесом, не раз – с Богом. Беса можно испугать, можно изгнать. А Бога?
Смотрел отец Янарос – на божественный Лик, молчал, обдумывал странные Божьи слова. Какой смысл за ними скрывается? Притворяется, что не знает – Он, Всеведущий?! Притворяется, что не может – Он, Всесильный?! Почему? Почему? Не любит нас, не хочет нас, не печется о людях?
Склонился отец Янарос, хотел упасть к ногам Христа и крикнуть: «Не оставляй меня одного, помоги!», – но не успел. Сурово и разгневанно звучал в его старческом теле таинственный голос:
– Не стыдно тебе, отец Янарос? Что просишь у Меня советов? Ты свободен, Я сделал тебя свободным. Что ж ты цепляешься за Меня? Хватит поклонов, встань, отец Янарос, не спрашивай совета ни у кого. Разве ты не свободен? Выбирай!
– Тяжела свобода, Господи. Может ли вынести ее человек? Очень тяжела, Отче.
И раздался голос – снова тихий и печальный:
– Тяжела, сын Мой, мужайся!
Закрылись недра, умолкли. Отец Янарос поднял голову с груди! Внезапная сила взошла от каменных плит пола, спустилась с купола, от Вседержителя, и наполнила ему грудь и чресла. В первый раз, разговаривая с Богом, он почувствовал такое мужество и уверенность.
Он прижал ладонь к груди.
– Итак, я беру на себя, – проговорил он громко, словно принося клятву, – итак, я беру на себя спасение или гибель моей деревни. Мне решать. Я свободен. Ты прав. Быть свободным – это значит: честь или бесчестье – всё мое. Это значит, что я – человек.
Он перекрестился, привстал на цыпочки, прикоснулся губами к лику Христову.
– Отче, – сказал он, – прости меня, если сказал я что лишнее. Красный демон гнева часто одолевает меня. Прости. Одного прошу у Тебя: сделай так, чтобы говорил я мягко и ласково, без гнева и досады. Но и Ты склонись с небес, взгляни на несчастную землю, призри ее и помилуй; как Рахиль плачет она о детях своих.
Он почувствовал покой. Всякий раз, когда говорил он с Богом, то вначале обливался потом, ноздри полнились серой и страхом, он сопротивлялся, боролся, гневался, затем мало-помалу отходил, смягчался, примирялся, невидимая рука касалась его сердца, и оно умиротворялось.
Он низко поклонился и довольный прошептал:
