Доменико и Джакомо изучали драгоценные документы, глаза моряков неотрывно вглядывались в линии и стрелки, прочерченные через полинялую морскую синеву. Отец, казалось, был изрядно удивлен размером континентов, он почти досадовал, видя, как они захватывают океан. А вот его сын Джакомо находил, что на карте слишком много коричневых пятен, словно какой-то безумный художник разбросал их как попало. Острова, крошечные, как мушиные лапки, соседствовали с медвежьими лапами, и два из них были огромными, как континенты. Не особенно интересуясь географией, младший сын развлекался, давая неизвестным или воображаемым местам фантастические названия. Ничуть не смущенный, в отличие от старших, этим хаосом, так непочтительно нарушавшим мировой порядок, Христофор мысленно аплодировал проделкам сумасшедшего картографа. Изменяя планету на свой вкус, он делал ее красивей и таинственней, звал путешествовать и мечтать. Юноша следил взглядом за линиями, уводящими в бесконечность. Он представлял в воображении корабль, идущий вслепую по этим изгибам, чтобы бросить якорь на краю земли, среди звезд. Настоящий корабль создан не для того, чтобы везти из порта в порт, подобно двуколке, которая едет до ближайшей почтовой станции. У него другое место назначения, всегда одно и то же, оно именуется «где-то там».
Доменико Коломбо вежливо пообещал Федерико изучить предложенные ему документы. На самом деле генуэзец верил картам не больше, чем рассказам какого-нибудь юнги. Моряки — известные выдумщики. Они описывают горы выше облаков, уверяют, будто видели чудовищ, которые своим криком переворачивают корабль, утверждают, что ходили по берегу с золотым песком, где юные обнаженные женщины без боязни отдаются чужестранцам, осыпая их огромными цветами и любовными ласками. Ни один серьезный судовладелец не верит в эти россказни пьяных матросов.
Федерико и не ждал, что ему поверят на слово. Эта встреча — всего лишь первый шаг. Слух о дороге, ведущей в край, где текут молочные реки и раскинулись кисельные берега, будет петлять между причалами испанских и фламандских портов, среди венецианских прилавков, в португальских факториях и французских гаванях. Неважно, верит ли знать христианских стран в подобные сказки, для нее это хороший предлог, чтобы ввести новые налоги и усилить свои флоты. С нетерпением ожидая, когда банкиры заглотят наживку, они сделают все возможное, чтобы такие истории выглядели правдоподобно.
Вполне удовлетворенный, флорентинец поблагодарил семейство Коломбо и раскланялся. Едва лишь иностранец вышел, Доменико разразился смехом. Даже если эти земли существуют, и речи нет о том, чтобы рисковать кораблем, добираясь туда. Нет ни одного промежуточного порта для остановки. Джакомо согласился. Он наследник, репутация его отца у итальянских судовладельцев сулит ему обеспеченное будущее. Но Христофор другого мнения: он ведь младший сын. У Джакомо право первородства, сестрам понадобится хорошее приданое, чтобы выйти замуж, зятья станут компаньонами отца, уменьшив и без того мизерную долю Христофора. Старым родителям будут нужны средства на жизнь, которые его старший брат возьмет из общих денег. Как и всем младшим сыновьям благородных семейств, Христофору предстоит сделать непростой выбор: военная карьера или церковная служба. Но он не хочет быть ни солдатом, ни священником. Море для него единственный выход. На востоке оно принадлежит брату и старшим членам семейства, которые и так богаты. А Христофору остается лишь запад, который, похоже, никому не нужен.
Федерико мог наконец оставить суровый мир моряков и рыбаков и возвратиться в милую Флоренцию, в лавку возле Понте Веккьо, поклониться могиле своего покойного учителя Козимо Медичи. Впрочем, он доволен, что посеял семена. В Иерусалиме их дали ему сполна. Но именно эти пустят особые ростки. Братство побуждает людей постигать мудрость древних, изучать открытия астрономов и врачей, надеясь показать им новый путь. Но, идя по этому новому пути, они обретут Новый Свет.
Из высохшего русла реки, ощетинившегося высокими тростниками, которые не колыхал ни один ветерок, появился пастух, он вел стадо коз к болотам у Мертвого моря. Его чуть размытый силуэт двигался вдоль огромной маслянистой лужи между двумя горными отрогами. Соляная корка, в которую превратилась вода, искрилась на свету. В ней вязли солнечные лучи, на несколько мгновений окропив матовое индиго поверхности и погрузившись в глубину. По волнам скользило отражение кучевых облаков, словно суденышки по отполированной зеркальной глади. Оно лениво перемещалось, сгущаясь от жары, а в вышине по глади небосвода легко плыли сами облака. На той же водной поверхности распласталось отражение окрестных скал. Каждая деталь вырисовывалась четко, как на гравюре. А настоящие горы, казалось, колебались и мерцали под слепящим светом.
