«Однако, – уточнил монах, – наша дискуссия ни на йоту не приблизила нас к осознанию нашего собственного пути. Намерены ли мы прожить новое тысячелетие как три отдельные, самовлюбленные, эгоистичные личности или готовы использовать свой шанс и стать чем-то иным? Я не знаю, что это будет – нечто, равное Вселенной, или, быть может, сама Вселенная, а может, и нечто меньшее. В худшем случае, по-моему, просто свободный разум, независимый от времени и материи, способный перемещаться в любую точку и, не исключено, в любую эпоху по нашему желанию, не считаясь ни с чем, преодолевая все ограничения, налагаемые на нас плотью».
«Вы торопите нас сверх меры, – упрекнул монаха ученый. – Мы к настоящему времени провели вместе всего тысячу лет. Дайте нам еще тысячу, дайте десять тысяч лет…»
«И к тому же перемена нам самим обойдется недешево, – заявила светская дама. – Она не даровая. Какую же цену, сэр монах, вы готовы предложить?»
«Мои страхи, – ответил монах. – Я избавился от страхов и счастлив, что избавился. Понимаю, что у них нет никакой ценности. Но больше мне нечего предложить».
«А я, – подхватила светская дама, – готова отдать мое стервозное тщеславие, а наш господин ученый – свой эгоизм. Ученый, вы готовы поступиться своим эгоизмом?»
«Это будет нелегко, – признался ученый. – Но возможно, настанет день, когда эгоизм мне будет больше не нужен».
«Ну что ж, – подытожил монах, – с нами Пруд и Божий час. Будем надеяться, что они окажут нам моральную поддержку, а может статься, дадут нам новый стимул – хотя бы тот, что не худо бы от них отделаться».
«По-моему, – сообщила светская дама, – рано или поздно мы придем к единству. И не затем, чтоб отделаться, как вы выразились, от кого-то или чего-то другого. По-моему, в конце концов мы страстно захотим отделаться не от кого-то, а от самих себя. Со временем нам так опостылеют наши мелкие личности, что каждый из нас будет искренне рад слиться с двумя другими. И не удивлюсь, если мы достигнем нового благословенного состояния как раз тогда, когда личностей не останется и в помине».
Никодимус покорно ждал, когда же Хортон покинет Пруд и вернется. Костер погас. Робот упаковал вещи и водрузил на самый верх томик Шекспира. Хортон бережно опустил кувшин на землю, прислонив его к снаряжению.
– Я не забыл ничего, что вам хотелось бы взять с собой? – поинтересовался Никодимус на всякий случай.
Хортон покачал головой:
– Книга, кувшин – по-моему, все. Керамика, какую насобирал Шекспир, не представляет никакой ценности. Сувениры, и не больше. В один прекрасный день кто-нибудь, человек или нечеловек, пожалует сюда и обследует поселок подробнее. Скорее всего, это будет человек. Порой мне сдается, что человечье племя роковым образом одержимо прошлым.
– Я понесу оба тюка, – заявил Никодимус, – и книжку. Вам остается один кувшин, он вас не обременит.
– Гложет меня ужасное опасение, – усмехнулся Хортон, – что по дороге я обязательно споткнусь о какую-нибудь корягу. Нельзя этого допустить. У меня на попечении Пруд, и с ним ничего не должно случиться.
Никодимус покосился на кувшин:
– Не очень-то много сюда влезло.
– Вполне достаточно. По всей вероятности, хватило бы склянки или чашки.
– Не вполне понимаю, – признался Никодимус, – что все это значит.
– Я тоже не понимаю, – ответил Хортон, – и тем не менее у меня такое чувство, что в кувшине друг. А там, в унылой пустыне космоса, вряд ли можно требовать большего.
Никодимус поднялся с поленницы, на которой сидел, и сказал:
– Забирайте свой кувшин, а я уж управлюсь со всем остальным. Нас здесь вроде уже ничто не держит.
И все же Хортон даже не потянулся к кувшину. Он продолжал стоять как стоял, медленно озираясь по сторонам.
– Мне что-то не очень хочется уходить, – произнес он. – Словно мы еще чего-то недоделали.
– Вам не хватает Элейн, – рассудил Никодимус. – Было бы так хорошо, если б она полетела с нами…
– Это так, – согласился Хортон. – Да, мне не хватает ее. Тяжко было смотреть в бездействии, как она уходит в туннель. Ну и еще, наверное, дело в нем…
Он показал на череп, прибитый над дверью.
– Его нельзя взять с собой, – всполошился Никодимус. – Череп раскрошится при первом прикосновении. Да ему, так или иначе, долго не провисеть. Не сегодня завтра налетит ветер, и…
– Ты не понял, я не собирался брать его с собой. Но он столько лет пробыл здесь в одиночестве. А теперь мы опять бросаем его одного…
– Плотояд остается тоже, – заметил Никодимус.
– Это верно, – сказал Хортон с облегчением. – Об этом я как-то не подумал.
Наклонившись, он поднял кувшин и бережно стиснул в руках. Никодимус вскинул тюки на спину, взяв книгу под мышку, и решительно зашагал по тропинке. Хортон последовал за ним, но на повороте повернулся и бросил взгляд назад, на греческий домик. Крепко сжал кувшин одной рукой, а другую поднял в прощальном приветствии.
Прощай, безмолвно сказал он. Прощай, старый неистовый альбатрос[5] – безумец, смелый человек, заблудший человек…
Может, это была игра переменчивого света. А может, что-то другое.
