Я смотрел, как он лениво спускается по склону холма. Солнышко согревало мне спину. Пойти, что ли, поискать чем заняться? Должно быть, выгляжу я как петух на насесте; и потом, неудобно бездельничать, когда кругом все работают. Однако я испытывал странное нежелание что-либо делать. Впервые в жизни мне не нужно было ни над чем ломать голову. И я не без стыда признался самому себе, что такое положение вещей меня вполне устраивает.
Бронко по-прежнему стоял у амбара, а Синтии не было видно с тех пор, как она выплеснула что-то в помойный бак. Интересно, где это целый день пропадает Элмер?
Он словно подслушал мои мысли: вышел из-за амбара и направился прямиком ко мне. Он не проронил ни слова, пока не приблизился вплотную. Я заметил, что ему явно не по себе.
– Я ходил посмотреть на следы, – сказал он негромко. – Сомневаться не приходится: прошлой ночью мы видели боевую машину. Я обнаружил отпечатки протекторов: такие могла оставить только она. Я прошелся по колее: она умчалась на запад. В горах найдется немало таких уголков, где она сможет укрыться.
– От кого ей прятаться?
– Не знаю, – ответил Элмер. – Поведение боевой машины непредсказуемо. Десять тысяч лет она была предоставлена самой себе. Скажи мне, Флетч, чего можно ожидать от ее комбинированного интеллекта после стольких лет одиночества?
– Либо ничего, либо всего сразу, – хмыкнул я. – Во что превратилась боевая машина, которая уцелела в чудовищной бойне? Что побуждает ее к жизни? Как воспринимает она окружающее, столь отличное от того, для которого ее изготавливали? И вот что странно, Элмер: похоже, люди совершенно не боятся ее. Она для них – нечто непостижимое, а, как я успел убедиться, постигнуть они не в силах очень и очень многого.
– Чудные они какие-то, – проговорил Элмер. – Мне здесь не нравится. Я чувствую себя не в своей тарелке. Сомневаюсь, чтобы та троица с енотом заявилась к нашему костру без причины. Ведь им по пути надо было преодолеть колею боевой машины.
– Ими двигало любопытство, – сказал я. – У них тут тишь да гладь, поэтому, когда что-нибудь происходит, их разбирает любознательность. Так было и с нами.
– Естественно, – согласился Элмер. – И все же…
– Факты?
– Да нет, ничего конкретного. Но что-то меня тревожит. Давай сматывать удочки, Флетч.
– Я хочу, чтобы Бронко записал праздник. Едва он закончит, мы сразу уйдем.
Как и предрекал старик Генри, люди начали собираться вскоре после захода солнца. Они приходили поодиночке, парами и троицами, а иногда – целыми компаниями. Все толпились во дворе, у столов с едой. Кто-то пока отсиживался в доме; часть мужчин удалилась в амбар, и оттуда послышался звон посуды.
Столы вытащили во двор ближе к вечеру. Парни приволокли из плотницкой козлы, на которые положили доски, – так получились лавочки и платформа для музыкантов. Последние уже расселись по местам и теперь настраивали инструменты: с платформы доносилось пиликанье скрипок и треньканье гитар.
Луна еще не взошла, но небо на востоке отливало серебром, и черные стволы деревьев отчетливо выделялись на фоне светлой полоски в небесах. Собака подвернулась кому-то под ноги и с воем исчезла во мраке. Мужчины, что стояли у одного из столов, вдруг громко расхохотались, очевидно над отпущенной кем-то шуткой. Костер, в который то и дело подбрасывали хворост, стрелял искрами; пламя жадно лизало сухие ветки.
Бронко расположился на опушке леса, и его металлический корпус мерцал в бликах костра. Элмер, присоединившись к какой-то компании у столов, судя по всему, оказался втянутым в оживленную дискуссию. Я поискал глазами Синтию, но ее нигде не было.
Кто-то тронул меня за руку. Обернувшись, я увидел рядом с собой старика Генри. Зазвучала музыка, по двору закружились пары.
– Не скучно одному? – спросил старик. Легкий ветерок шевелил его бакенбарды.
– Хочется спокойно понаблюдать, – ответил я. – Никогда не присутствовал на таких сборищах.
Я не кривил душой. В этом празднике было что-то от первобытной дикости и варварства; его необузданное веселье возвращало память к юности человечества. Как будто ожили древние обычаи и обряды – настолько древние, что на ум почему-то приходили кремневые топоры и обглоданные бедренные кости.
– Оставайтесь с нами, – пригласил старик. – Вы же знаете, наши все обрадуются. Оставайтесь; никто не помешает вам заниматься вашей работой.
Я покачал головой:
– Надо поговорить с другими, что скажут они. Но все равно спасибо.
На платформе надрывался певец; музыканты наяривали что-то немыслимое, однако движения танцоров были плавными и даже изящными.
Старик хихикнул:
– Это называется танцем престарелых. Слыхали?
– Нет, – признался я.
– Хлопну еще стаканчик, – проговорил он, – чтобы косточки не скрипели, да тоже пойду попляшу. К слову…
Он извлек из кармана бутылку, вышиб пробку и протянул мне. Бутылка приятно холодила руку; я поднес ее к губам и сделал глоток. Против моих ожиданий в бутылке оказалось неплохое виски. Оно ни капельки не напоминало ту отраву, которой меня угощали накануне.
Я вернул бутылку старику, но он оттолкнул мою руку.
