Фиолетовые и красные всполохи сменяли друг друга, справа и слева расходились желто-синие круги. Иногда круги и всполохи рассеивались, тогда на передний план выплывала большая пегая собака, неподвижно сидящая в позе сфинкса. Она была заметно стара, ее тяжелая морда с обвисшими брылями не подавала признаков жизни, глаза были закрыты морщинистыми складками век. С одного угла ее приоткрытого черного рта стекала нить мутной слюны. И все же, если вглядеться, худые впалые бока собаки дышали. Где-то далеко-далеко за собакой тонкой иглой-пульсаром мелькала белоснежная балерина, неустанно крутившая фуэте. Необходимо было, минуя собаку, оказаться рядом с балериной и там, в ее реальности, выведать секрет ее нескончаемого юного танца. Требовалось усилие – таинственное, невероятное. Во что бы то ни стало разгадать тайну усилия… это возможно, возможно… Вместо разгадки из параллельной реальности всплыли голоса: «вытри ей слюни, подушка мокрая…», «салфетки, твою мать, в процедурной забыла…», «ладно, так высохнут, ставь быстрей укол, у нас тринадцатая и четырнадцатая еще не окучены».
И взметнулась ввысь белоснежная балерина, рассыпалась на тысячи огненно-рыжих песчинок собака-сфинкс, исчезло напряжение разгадки. Все заволокла тьма. И кажется, потекла вечность… Но вдруг в вечность простерлись чьи-то руки, подхватили, стали выволакивать из тьмы. Снова зазвучали голоса. Не прежние, другие. Тьма отчаянно сопротивлялась, но руки оказались сильнее.
В больничном одеянии, как ее привезли, Берта лежала вечером понедельника в Катиной комнате на новом диване. Катя, сидя на краю дивана, держала ее за руку. На пороге комнаты, с тарелкой почти остывшей каши и чашкой молока на подносе, растерянно стояла Катина мать.
– Берта, прошу, возвращайся, хватит молчать. Нужно поесть, помыться, смыть с себя больничную вонь. Прошу, очнись. Ты давно собиралась рассказать мне историю с Георгием, обещала, обещала, я ждала так долго, фотография у меня, слышишь, ты не…
Берта дернула головой, покосилась на Катю с привычным прищуром, сказала медленней обычного, немного заплетающимся языком:
– Слышу, Катиш. Я помню. Чем пахнет? Опять пшенка? Надеюсь, не горькая?
– У нас не горькая, – сквозь слезы рассмеялась Катя.
Нотариус Матис Бертье посмотрел на часы. До прихода первого клиента оставалось двенадцать минут. «Успею, пожалуй, выпить кофе». Набрав внутренний номер, он строго сказал: «Анник, пожалуйста, двойной эспрессо с одной ложечкой сахара и тонким ломтиком лимона. Только, прошу, ничего не перепутайте». Анник была премиленькой, но бестолковой, как все молоденькие секретарши. Испытанная старушка Корнели, доставшаяся Матису Бертье вместе с кабинетом в наследство от ушедшего на пенсию старика Бюше, вела документацию безупречно, к тому же умела делать грандиозный массаж воротниковой зоны, но Бертье, перебравшись сюда полгода назад, махнул рукой на массаж, решив поменять не только мебель, но и секретаршу. Он был убежден: клиентам в приемной куда приятнее смотреть на свежее молодое личико, что, в свою очередь, положительно отражается на работе его самого – Матиса Бертье.
На прошлой неделе звонил известный парижский импресарио Серж Пикар, просил записать на утренний час некоего Жоржа Дадиани, именитого постановщика-балетмейстера, чтобы тот ни минуты не ждал в очереди. «Он, кажется, серьезно болен, решил составить завещание. Пожалуйста, прояви максимум любезности, не задавай лишних вопросов, характер у него жуткий, но он гений, черт побери этого бывшего русского», – предупредил Пикар.
Ровно в одиннадцать Анник сообщила, что клиент прибыл. Матис Бертье, изобразив на лице радушную улыбку, открыл дверь кабинета лично. Подтянутый, с красивой проседью пожилой человек в черном кашемировом пальто протянул руку для приветствия. Бертье, пожимая его руку, словно почувствовал прошедший сквозь ладонь электрический ток. «Ого! Ничего себе мощь, никакого намека на болезнь», – подумал Бертье. От взгляда нотариуса, имевшего глубокое пристрастие к дорогой обуви, не ускользнули великолепные ботинки ручной работы фирмы Berluti на ногах клиента. Вслед за рукопожатием тот снял и повесил на вешалку пальто. Черный, тончайшей шерсти свитер с вырезом под горло, темно-серые, с шелковой нитью брюки, никаких дополнительных деталей, как то: наручных часов, шейного платка или запаха парфюма.
– Итак, позвольте без преамбул, – сказал Дадиани, садясь за стол и доставая документы из папки крокодиловой кожи. – Парижскую квартиру и дом в Биаррице я желал бы оставить двум моим сыновьям, а именно: старшему – дом, младшему – квартиру. Здесь копии их паспортов, фамилии у них разные, они не Дадиани.
– Живут в России? – уточнил нотариус.
– Почему? Оба родились в Париже. Носят фамилии матерей.
– Понял, извините, – кивнул нотариус. – Весьма правильно, что вы озаботились, так сказать, заранее.
