Донна Флоринда была старше своей воспитанницы и менее склонна доверять внешности человека, но живой ум и высокое происхождение Виолетты давали ей преимущества, перед которыми не всегда могла устоять донна Флоринда. Джельсомина вскоре вернулась, и женщины еще не успели ничего решить.
– У тебя есть отец, Джельсомина? – сказала Виолетта, взяв руку девушки.
– Да благословенна будет пресвятая дева Мария, я не лишена такого счастья!
– Да, это счастье, потому что никакая корысть и честолюбие не вынудит отца продать свое дитя. А твоя мать жива?
– Она давно не встает с постели, синьора. Я знаю, нам не следует здесь жить, но вряд ли мы найдем место, где матери было бы спокойней, чем тут, в тюрьме.
– Даже здесь, Джельсомина, ты счастливее меня. У
меня нет ни отца, ни матери и даже нет друзей.
– И это говорит синьора из рода Тьеполо?
– В этом грешном мире не все обстоит так, как кажется с первого взгляда, милая Джельсомина. И нам на долю выпало немало страданий, хотя в нашем роду было много дожей. Ты, вероятно, слышала, что от дома Тьеполо осталась всего лишь одинокая юная, как ты, девушка, которую отдали под опеку сената?
– В Венеции не часто говорят о подобных вещах, синьора, к тому же я очень редко выхожу на улицу. Но все же я слыхала о красоте и богатстве донны Виолетты. Надеюсь, что она действительно богата, а ее красоту я вижу теперь сама.
Виолетта покраснела от смущения и удовольствия.
– Те, кто говорит так, слишком добры к сироте, – сказала она, – хотя мое роковое богатство они оценили правильно. Ведь ты, наверно, знаешь, что сенат берет на себя заботу обо всех осиротевших девушках из знатных семей.
– Откуда мне знать, синьора? Святой Марк, видно, милостив, если это так!
– Ты теперь будешь думать иначе, Джельсомина. Ты молода и, наверно, проводишь все свое время в одиночестве?
– Да, синьора. Я редко хожу куда-нибудь, кроме комнаты больной матери или камеры какого-либо несчастного заключенного.
Виолетта взглянула на свою наставницу, явно сомневаясь в том, что эта девушка, столь далекая от всего мирского, сможет оказать им помощь.
– Тогда ты едва ли поймешь, что знатная синьора может быть вовсе не расположена уступать настояниям сената, который распоряжается ее желаниями и чувствами, как ему вздумается.
Джельсомина внимательно смотрела на говорившую, и ей, очевидно, было непонятно, о чем идет речь. Виолетта снова взглянула на донну Флоринду, словно прося помощи.
– Женский долг часто бывает очень нелегким, – вступила в разговор донна Флоринда, чутьем угадывая смысл взгляда своей спутницы. – Наши привязанности не всегда соответствуют желаниям наших друзей. Нам запрещено распоряжаться своей судьбой, но мы не можем всегда повиноваться!
– Да, я слышала, что благородным девицам не разрешают видеть того, с кем они будут обручены. Если это то, о чем вы говорите, синьора, такой обычай всегда казался мне несправедливым, если не сказать – жестоким.
– А девушкам твоего круга позволено выбирать друзей из тех, кто, возможно, станет близок ее сердцу? – спросила
Виолетта.
– Да, синьора, такой свободой мы пользуемся даже в тюрьме.
– Тогда ты счастливей тех, кто живет во дворцах! Я
доверяюсь тебе: ведь ты не выдашь девушку, которая стала жертвой несправедливости и принуждения?
Джельсомина подняла руку, словно желая предостеречь свою гостью, и прислушалась.
– Немногие входят сюда, – сказала она, – но существуют всякие способы подслушивать тайны, о которых я ничего не знаю. Пойдемте подальше отсюда. Тут есть одно место, где можно разговаривать свободно.
Джельсомина повела женщин в маленькую комнатку, в которой обычно разговаривала с Якопо.
– Вы сказали, синьора, что я не способна выдать девушку, которая стала жертвой несправедливости, и вы не ошиблись.
Переходя из одной комнаты в другую, Виолетта имела время поразмыслить обо всем происшедшем и решила в дальнейшем быть более сдержанной. Но искреннее участие, с каким отнеслась к ней Джельсомина, девушка с мягким характером, скромная и застенчивая, настолько расположило откровенную по природе Виолетту, что она незаметно для себя самой вскоре поведала дочери тюремщика почти все обстоятельства, которые в конце концов привели к их встрече.
Слушая ее, Джельсомина побледнела, а когда донна
Виолетта закончила свой рассказ, она вся дрожала от волнения.
– Сопротивляться власти сената не так просто, – еле слышно промолвила Джельсомина. – Вы понимаете, синьора, какой опасности подвергаетесь?
– Даже если я этого не понимала, то теперь слишком поздно менять свои намерения. Я – жена герцога святой
Агаты и никогда не стану женой другого!
– Боже! Это правда. Все же, наверно, я бы скорей умерла в монастыре, чем ослушалась сената.
– Ты не знаешь, милая Джельсомина, как отважны бывают жены, даже такие молодые, как я! По детской привычке ты еще очень привязана к отцу, но придет день, когда все твои мысли будут сосредоточены на другом человеке.
Джельсомина подавила волнение, и ее лучистые глаза засветились.
– Сенат страшен, – сказала она, – но, наверно, еще страшнее расстаться с тем, кому перед алтарем поклялась в любви и верности…
