Здесь редко ступала человеческая нога, поэтому девушка с чисто женской сообразительностью выбрала это место для разговора с Якопо.
– По-твоему, он изменился? – спросила она, прислонившись к арке.
– Очень.
– Ты думаешь о чем-то страшном!
– Я не умею притворяться перед тобой, Джельсомина.
– Но ведь есть надежда. Ты же сам сказал ему, что есть надежда!
– Пресвятая дева Мария, прости мне этот обман! Ему недолго осталось жить, и я не мог лишить его последнего утешения.
– Карло! Карло! Почему же ты так спокоен? В первый раз ты говоришь об этой несправедливости так спокойно!
– Это потому, что освобождение его близко.
– Но ведь ты только сейчас говорил, что для него нет спасения, а теперь – что скоро придет освобождение!
– Его принесет смерть. Перед ней бессилен даже гнев сената.
– Неужели конец близок? Я не заметила перемены.
– Ты добра и предана своим друзьям, милая Джельсомина, но о многих жестокостях не имеешь никакого представления, для тех же, кто, как я, повидал на своем веку немало зла, мысль о смерти приходит часто. Страдания моего бедного отца скоро кончатся, потому что силы покидают его! Но, даже если бы это было не так, можно было предвидеть, что у них найдутся средства ускорить его конец.
– Уж не думаешь ли ты, что кто-то в тюрьме причинит ему зло?
– Тебе и всем, кто с тобой, я верю! Это святые поместили сюда твоего отца и тебя, Джельсомина, чтобы злодеи не имели слишком большой власти на земле.
– Я не понимаю, Карло, но тебя часто трудно понять.
Твой отец произнес сегодня имя, которое я бы никак не хотела связывать с тобой.
Браво быстро кинул на девушку беспокойный и подозрительный взгляд и затем поспешно отвернулся.
– Он назвал тебя Якопо! – продолжала она.
– Иногда устами мучеников глаголят святые!
– Неужели ты думаешь, Карло, отец подозревает сенат в том, что он хочет прибегнуть к услугам этого чудовища?
– В этом нет ничего удивительного: сенат нанимал людей и похуже. Но, если верить тому, что говорят, они хорошо с ним знакомы.
– Не может быть! Я знаю, ты разгневан на сенат за горе, которое он причинил вашей семье, но неужели ты веришь, что он когда-нибудь имел дело с наемным убийцей?
– Я повторил лишь то, что каждый день слышу на каналах.
– Я бы очень хотела, Карло, чтобы отец не называл тебя тем страшным именем!
– Ты слишком благоразумна, чтобы огорчаться из-за одного слова, Джельсомина. Но что ты скажешь о моем несчастном отце?
– Наше сегодняшнее посещение было не похоже на все остальные, в которых я сопровождала тебя. Не знаю почему, но мне всегда казалось, что раньше и тебя самого не оставляла надежда, которой ты подбадривал отца, а теперь отчаяние будто приносит тебе какое-то жуткое удовольствие.
– Твоя тревога обманывает тебя, – возразил браво еле слышным голосом. – Тревога обманывает тебя, Джельсомина. Не будем больше говорить об этом. Сенат в конце концов окажет нам справедливость. Это почтенные люди, высокого рода и знатных семей. Было бы безумием не доверять этим патрициям. Разве ты не знаешь, что тот, у кого в жилах течет благородная кровь, свободен от всех слабостей и соблазнов, которым подвержены мы, люди низкого происхождения? Такие люди от рождения стоят выше слабостей, присущих простым смертным; они никому и ничем не обязаны, и поэтому непременно будут справедливы! Тут все разумно, и нечего в этом сомневаться! –
Сказав это, браво с горечью рассмеялся.
– Ты шутишь, Карло. Каждый может причинить зло другому. Только те, кому покровительствуют святые, не творят зла.
– Ты рассуждаешь так потому, что живешь в тюрьме и молишься непрерывно. Нет, глупенькая, есть люди, которые из поколения в поколение рождаются мудрыми, честными, добродетельными, храбрыми, неподкупными и созданными для того, чтобы бросать в тюрьмы тех, кто родился в нищете! Где ты провела свою жизнь, Джельсомина, чтобы не почувствовать эту истину, пропитавшую даже воздух, которым ты дышишь? Ведь это же ясно, как день, и очевидно. , очевидно, как эти стены!
Робкая девушка отшатнулась и, казалось, едва не побежала прочь от браво: ни разу за все их бесчисленные встречи и откровенные беседы она не слышала такого горького смеха и не видела такого неистовства в его взгляде.
– Я могу подумать, Карло, что отец назвал тебя тем именем не случайно, – сказала она наконец, придя в себя и укоризненно взглянув на все еще взволнованное лицо браво.
– Это дело родителей называть своих детей, как они хотят… Но довольно об этом. Я должен идти, милая
Джельсомина, и покидаю тебя с тяжелым сердцем.
Ничего не подозревавшая Джельсомина сразу же позабыла о своей тревоге. Расставание с человеком, известным ей под именем Карло, часто наводило на нее грусть, но теперь у нее на душе было особенно горько от этих слов, хотя она и сама не знала почему.
– Я знаю, у тебя свои дела, и о них нельзя забывать.
Хорошо ли ты зарабатывал на своей гондоле в последнее время?
– Нет, я и золото – мы почти незнакомы! И потом, ведь власти всю заботу о старике оставили мне.
– Ты знаешь, Карло, я не богата, но все, что у меня есть
