Исторические факты находятся в вопиющем противоречии с этим вымыслом. Начиная с 1822 г. в Бразилии почти непрерывно шла напряженная и подчас кровопролитная борьба против рабства и абсолютизма. Народно-республиканские восстания в 30—40-х годах, массовое аболиционистское и республиканское движение, борьба молодого пролетариата против эксплуатации — таковы были основные потоки буржуазно-демократического революционного процесса. Особенность политической истории Бразилии в XIX в. состоит не в том, что страна при переходе на капиталистический путь развития обошлась без социальной революции, а в том, что этот революционный процесс принял своеобразные черты, развивался постепенно и долго, пройдя два отделенных друг от друга во времени этапа, и в итоге растянулся на несколько десятилетий. Взятый в целом, он разрешил три главные исторические задачи: завоевание государственной самостоятельности, ликвидацию рабства, установление республики. Эти перемены имели подлинно революционное значение, обеспечив в конечном счете переход Бразилии на капиталистический путь развития.
Правда, социальная революция была ограниченной и неполной. Ликвидировав рабство и монархию, она не смогла нанести удар по латифундизму, не привела к освобождению Бразилии от тенет экономической зависимости перед английским ростовщическим капиталом, не изменила тяжелое положение широких масс народа.
Ликвидация рабства и абсолютизма не означала перехода всей государственной власти в руки бразильской буржуазии. Экономические рычаги по-прежнему оставались у крупных землевладельцев-фазендейро. Потеряв рабов, они полностью сохранили монополию частной собственности на землю. Однако постепенно, по мере развития капиталистических отношений, буржуазия — сначала торговая и ростовщическая, а затем промышленная — стала все больше оказывать влияние на политический курс республики. В штатах Сан-Паулу, Минас-Жераис, Риу-Гранди-ду-Сул и др. постепенно сложились местные буржуазно-помещичьи олигархии, претендовавшие на руководство всем государством.
Местные олигархии пользовались абсолютной автономией, ибо по конституции 1891 г. каждый штат получал почти все права самостоятельного государства: имел свою конституцию и законодательную ассамблею, обладал правом вводить налоги, контролировать экспорт, договариваться о займах с иностранными государствами, содержал собственную полицию и т. д. В итоге центральная власть в Бразилии обычно оформлялась в результате политического сговора буржуазно-помещичьих блоков.
Все годы существования Первой республики (до 1930 г.) президентами страны были прямые ставленники олигархии либо кофейного штата Сан-Паулу, либо скотоводческого штата Миyас-Жераис. Лишь в годы первой мировой войны в президентском кресле оказался представитель южного скотоводческого штата Риу-Гранди-ду-Сул. Экономическое превосходство Сан-Паулу и Минас-Жераиса, которые пользовались поддержкой английского капитала, обеспечивало их политическую гегемонию. Не случайно бразильцы метко называли общий курс центрального правительства «политикой кофе с молоком».
В целом суть этой политики сводилась к консерватизму и реакции. Ж. О. Родригес в своей книге «Примирение и реформа в политической истории Бразилии» справедливо отмечает, что до 1930-х годов «национальная администрация на всех этапах имела антиреформистский, элитарный и персоналистский характер»{34}.
Иной точки зрения придерживается известный буржуазный социолог и экономист Элио Жагуарибе. Он считает, что если в период империи экономическое и политическое господство находилось в руках аристократической олигархии, то после установления республики к власти якобы приблизилась мелкая городская буржуазия. Ввиду слабости последней центральное правительство, по мнению Э. Жагуарибе, не могло преодолеть давление буржуазно-помещичьих кругов и по существу «защищало статус-кво, что способствовало сохранению господства олигархии»{35}. Государство стремилось представлять как интересы буржуазии, так и аграрной олигархии, сглаживать противоречия между ними, но не могло руководить общественным развитием{36}.
Эту же идею проводит бразильский юрист и социолог Ж. К. Оливейра Торрес. Всевластие местных олигархий, по его мнению, существовало независимо и как бы параллельно с официальной центральной властью, причем последняя «имела в своем распоряжении лишь два средства для поддержания собственного авторитета в стране — армию и национальный телеграф»{37}. Устойчивость бюрократической элиты при таком положении полностью зависела от ее умения лавировать между различными буржуазно-помещичьими кланами.
