– Ты слушай дальше, – сказала я. – До Полония и до этого гада Клавдия доходит слух о том, что Гамлет свихнулся. «Может, ему стоит поговорить с королевой? – предлагает Полоний. – Она как-никак его мать». «Ладно, но если и это не поможет, пошлем его в Англию. Или бросим в тюрьму», – отвечает Клавдий. И вот Гамлет идет к матери и по пути видит Клавдия, преклонившего колени. Не перед ним, а так, в одиночестве. Дальнейшее трудно понять, если не веришь в Бога.
– Я верю, – сказал Бейтел.
– И тебя от него не тошнит?
– Нет, совсем.
– Тогда, может, ты и поймешь, – сказала я. – Я в Бога не верю, но при этом меня от него тошнит, так что мне все это кажется довольно запутанным. Так вот, Гамлет видит Клавдия, преклонившего колени.
– Не перед Гамлетом, – сказал Бейтел.
– Совершенно верно.
– Он молится.
– Точно, он молится и говорит Богу, что стыдится своих поступков и еще больше стыдится того, что, несмотря на стыд, хочет быть королем и делить с королевой супружеское ложе. Гамлет слышит это и думает: «Черт! Я мог бы его убить, но он как раз беседует с Богом, размышляет о содеянном и стыдится, так что в эту минуту он хороший человек. Если прикончить его сейчас, он отправится прямиком в рай. Его не накажут, а вознаградят, зато меня ждут божья кара и адское пламя. Убить его можно, только когда он опять станет плохим». Понимаешь?
– Понимаю, – кивнул Бейтел. – Если ты сделал что-то плохое и просишь у Бога прощения, Бог говорит: молодец, что ты сам все понял. И твоя душа очищается.
– Потому-то меня и тошнит от Бога, – сказала я.
– Богу это известно, но он не сердится, ведь я ему сказал, что ты хорошая.
– А если, – спросила я, – братья Джеки станут молиться, как раз когда ты захочешь с ними расправиться?
– Я и не собираюсь их трогать, – ответил Бейтел, – это сделают звери.
Он взял продолговатую ракушку и принялся делать зубцы на стене замка, а я остановилась взглядом на моей синей лопатке, лежащей неподалеку на песке. «Иди сюда, лопатка, – подумала я, – иди ко мне». Лопатка не сдвинулась с места. «Не торопись, – внушала я, – времени у нас навалом». Лопатка по-прежнему не шевелилась. Я пыталась понять, могут ли придуманные вещи стать настоящими. Или уже ими являются. Я писала про это выше: способно ли выдуманное стать таким же настоящим, как «настоящее»? Если да, то тогда можно было бы разговаривать с животными, а воображаемые друзья оживали бы. Тогда Бог мог бы существовать, а мертвые воскресли бы.
Бейтел взял лопатку и протянул мне. Он показал на море: начинался прилив. Песчаный остров у берега исчез под волнами.
– Расскажи, что было дальше, – попросил Бейтел.
– Гамлет приходит к матери, – продолжила я. – Она чувствует его гнев и страшится за него. В какой-то момент она так пугается, что зовет на помощь. И трусливый Полоний, который подслушивал их беседу за шторой, тоже вопит: «Помогите!» «Крыса!» – кричит Гамлет и протыкает штору шпагой. Но вот что интересно: он целится не в пол, не туда, где бегают крысы, а прямо перед собой, на уровне сердца.
– Крысы умеют забираться на шторы, – сказал Бейтел.
– Но они не кричат «Помогите!», – возразила я.
– Я рад, что это была не крыса.
– Не крыса, – кивнула я, – это Полоний, и он падает замертво. Гамлет по-прежнему зол на мать, но все же пытается ее утешить. По-моему, Гамлет – самый добрый человек из всех, кто жил на свете. Он признаётся, что на самом деле не сошел с ума, а только делает вид. Но Офелия этого не знает и так горюет оттого, что ее возлюбленный потерял рассудок, что сама его теряет. По-настоящему. По крайней мере, если верить Шекспиру. Но вот в чем штука. Гамлет признается матери, что притворяется, – и публике в зале тоже. Однако Офелия не разговаривает с друзьями и не обращается к публике: мы не знаем, что она думает, только видим, как она себя ведет. А ведет она себя как сумасшедшая. Но делает при этом ровно то же самое, что и Гамлет. Поет непристойные песенки и…
– С ней случилось то же самое, что и с Гамлетом, – сказал Бейтел. – Ее отца убили. А ее саму разлучили с тем, в кого она влюбилась.
– Вот черт! – воскликнула я. – Это мне в голову не приходило!
– А мне – пришло.
– Но между ними есть одна большая разница, – сказала я. – Гамлет только рассуждает о самоубийстве, а Офелия его совершает.
– Бог запрещает кончать жизнь самоубийством, – заявил Бейтел.
Я разозлилась, но не подала виду. Не хочу отбирать у Бейтела его Боженьку. Хотя и предпочла бы, чтобы он выбрал себе другого. Получше. Но это невозможно, потому что все боги, о которых я читала, такие же никчемные, как тот, в которого верит Бейтел. Ему бы самому придумать Бога. Пусть его медвежонок будет не королем зверей, а звериным богом. Хоть так.
– Послушай, Бейтел, – начала было я, – по-моему…. Хотя нет, забудь.
– Говори что хочешь, Бог тебе разрешает.
