– Этот бункер здесь, на острове?
– Это подвал, – объяснила я. – Каспер Хаузер провел все детство в подвале.
– Мне показалось, ты сказала «бункер».
– Во времена Каспера Хаузера еще не было бункеров. Это случилось давно. До того, как он вышел из подвала, он ни разу не видел солнца и ни разу ни с кем не разговаривал. Он совсем ничего не знал о мире.
– И ты выбралась из того же подвала? Не верю!
– Я жила в своих книгах, – ответила я.
Я доверяю Филу. Ему тридцать четыре, он взрослый, но не врун. Стендап-комик, поэт, вратарь – он напоминает мне Бейтела с его мечтами. Фил готов на все, чтобы стать писателем, признался он мне. Деньги его не интересуют. Единственное, что для него важно, – рассказать хорошую историю и чтобы ее напечатали.
– Может быть, история сбежавших детей ляжет в основу моей первой книги, Салли Мо.
– И далеко ты продвинулся?
– Да что ты, я еще и не начинал, но идея уже зреет в моей голове.
– А я – на середине шестнадцатой главы, – сказала я.
– Главы чего?
– Той же самой книги.
– Не понял.
– Столько я уже написала.
– Ты пишешь вашу историю?
– У тебя есть дети? – спросила я.
– Пока нет, – ответил Фил.
У меня оставалось еще одно «но». Я решила воспользоваться им сейчас:
– Но веришь ли ты Донни? Веришь его планам построить идеальное государство, устроить детскую революцию? Об этом он тебе рассказывал?
– Немного.
– И ты ему веришь?
– Не знаю, я…
– А в демократию ты веришь?
– Конечно.
– И считаешь, что у всех должно быть право голоса?
– У всех старше восемнадцати, да.
– А ты бываешь на художественной ярмарке здесь, на острове?
– Стараюсь ее избегать.
– И как, по-твоему, люди, которые на нее ходят, вправе решать, как тебе жить?
– Конечно нет. Ну или… косвенным образом. Они не решают, как мне жить, они голосуют за людей, которые, я надеюсь, хорошенько разобрались в…
– У меня был дедушка, – перебила я его, – и он очень ратовал за просвещенный деспотизм. Знаешь, что это такое, Фил?
– Знаю, потому что мой дедушка был просвещенный деспот.
И тут Фил принялся рассказывать о своем дедушке. Это не входило в мои планы – я как раз хотела поведать ему о дедушке Давиде. Но рассказ у него получился хороший, правда. Его дедушка был мэром острова.
– Он до трех ночи выпивал с местными работягами в кафе, – рассказывал Фил. – Вот это я понимаю – демократия. Кафе должно было закрываться еще в полночь. Они видели, как подъезжает полиция, выключали свет и ложились под стол для бильярда.
– Но ведь мэр – начальник местной полиции.
– Он не хотел усложнять жизнь своим полицейским и к тому же считал, что кафе таки должно закрываться в полночь. Но в то же время ему хотелось пить. Он разрешал художникам строить мастерские намного больше дозволенных и в не предназначенных для этого местах. Он любил искусство. Это ему Брандан обязан своей студией. Позже дедушка ослеп. Улицу он переходил, размахивая тростью, не осторожничая, не прислушиваясь к шуму машин. Кто осмелится задавить просвещенного деспота? В последние годы его жизни мы с ним каждую неделю ходили пить капучино. Он этому ужасно радовался – изобретению капучино. Сидел со мной за столиком и говорил: «Всю жизнь я пил кофе черным, без молока и сахара, но в капучино я кладу сахар». И он брал пакетик с сахаром, разрывал его и высыпал сахар на стол рядом с чашкой. На такую дурацкую плюшевую скатерть. Боже, Салли Мо, как же я его любил!
– Вообще-то, я про своего дедушку хотела рассказать.
– Расскажи.
– А твой дедушка пил йеневер?
– Целыми днями.
Я кивнула:
– Мой тоже. Только после пяти вечера.
– Мой с одиннадцати утра, после капучино.
– Но мой дедушка не был слепым и мог налить себе рюмочку с расстояния двух метров – у него были длинные руки, – так вот, с двух метров он мог налить малюсенькую рюмочку до краев, не пролив ни капли, клянусь, он держал бутылку за донышко, вот так, смотри, как будто щипал кого-то за попу, наливал доверху и не проливал ни капли.
– Это впечатляет, Салли Мо.
– И это в девяносто один год! Он называл себя гномом на ходулях, потому что ноги у него тоже были очень длинные. Если сидеть рядом с ним на табуретке за барной стойкой, можно было увидеть его макушку, но когда он вставал, то возвышался над тобой, как великан.
– Гномы очень плохо влияют на окружающую среду, – заметил Фил.
Потом я рассказала ему все, что помнила о дедушке Давиде. Абсолютно все. В тысячу раз больше, чем доктору Блуму. О рыбалке и о наших беседах, о книжках, которые дедушка мне давал, о том его рассказе про войну, о его имени на могильном камне, об эвтаназии, и о коте, и о том, что я не пришла на похороны. Такое ощущение, что я говорила несколько недель без перерыва.
