Швейцар подозвал автомобиль. Шелль хотел было сунуть шофёру деньги и не сунул: «Пусть платит сама, она этого не любит».
Он поднялся в бар и заказал там полбутылки шампанского.
— Моего, оно у вас есть и в полбутылках. И я тороплюсь.
«Да, «ужас и фантастика», — думал он. — Но что же мне делать? Впрочем, может быть, полковник её не возьмёт, сразу её раскусит. А может, и возьмёт, чтобы заполучить меня… Ну, что ж, её просто вышлют из Франции. Риск для неё невелик… Однако нехорошо…»
На столике лежали карты. Одна колода в углу была собрана. Он загадал: «Если выпадет красная масть, пойду на это; если чёрная, не пойду». Машинально стасовал колоду, машинально заметил туза червей, снял карты, этот туз и вышел, — он потом сам не мог вспомнить, подбросил ли туза. «Решено… » Он прошёл в телефонную будку.
— …Наташа? — спросил он. Голос и лицо у него стали другие. — Здравствуй, милая. Ничего, что я звоню так поздно? Ты ещё не спала?.. Нет, ничего не случилось, все в порядке, не волнуйся. Значит, завтра я приду к тебе в 12 часов. Я всё разузнал, проедешь без всяких неувязок, как у вас говорят. На Капри ты будешь в четверг утром. А я приеду в воскресенье… Да, три дня не будем видеть друг друга. Но зато там будем вместе всё время… Я так рад! Не кашляла сегодня? Ну, слава Богу!.. На обратном пути я покажу тебе Италию, ты ведь никогда не была. Бедная… Я так тебя люблю! А ты любишь меня?.. Ну, спасибо, хоть я не стою твоей любви… Спасибо… Целую тебя. Так до завтра. Спокойной ночи, дитя моё.
Он вернулся к своему столику. «Две женщины, а тут ещё две агентуры, ни за что! Двойным агентом никогда не был и не буду, противно!» Шелль допил вино, опять взглянул на часы и покинул клуб.
«По наружности, по манерам он на того не похож. У каждого из них свой «стиль», и всё-таки кое-что общее есть. Этот тоже к делу сразу не переходит, тоже выясняет «степень моей интеллигентности». Но что-то он уж очень много болтает сам: говорит общие места недурно, разве слишком много «конъюнктур». И как-то странно, неестественно говорит. Есть в нём что-то беспокойное, напряжённое и немного вызывающее. Он ко мне в гости не зашёл бы, не стал бы играть со мной в карты и закусывать. Должно быть, он назначает свидания только в своём служебном кабинете или уж разве, в особых случаях, где-нибудь в безлюдном месте. Вероятно, очень любит «конспирацию» и шифры. Кабинет у него как будто самая обыкновенная контора, но с примесью чего-то военного. На том столике кофейный прибор. Если не пьёт вина, то, значит, возбуждается кофе. В нашем деле иначе нельзя. Есть ли тут микрофон? Кто же его подслушивает? Чекисты? Да, скучно говорит, смерть мухам».
Шелль думал о своём — и не пропускал ни одного слова из того, что говорил полковник № 2. Он в своё время проделал всё, что полагалось; умел слушать два или даже три разговора одновременно, из сотни фотографий узнавал человека, которого видел раз в жизни, переходил на мгновенье из тёмной комнаты в ярко освещённую и за это мгновенье точно запоминал всё, что в ней было. Перед ним за большим столом сидел худой, среднего роста, человек с длинным, болезненным, несколько несимметричным лицом с маленькими желтоватыми воспалёнными глазами. На левой щеке у него, чуть ниже тёмного ободка под глазом, была бородавка, и от неё его сухое лицо казалось ещё более несимметричным. Полковник не встал при появлении Шелля (только не очень похоже сделал вид, будто приподнимается в кресле), как будто неохотно протянул ему через стол руку и усталым, чуть надменным, если не пренебрежительным, жестом указал ему на стул по другую сторону стола. «Тот гораздо любезнее…» При сидячем положении не было видно, что полковник хромой, но сидел он не совсем так, как сидят здоровые люди. Когда он наклонялся над столом, по его лицу пробегала лёгкая гримаса боли. «Говорят, он работает пятнадцать часов в сутки. Врут, конечно: никто пятнадцать часов в сутки не работает. Но возможно, что и переутомлён… Глаза умные. По трафарету полагалось бы: жестокие. Нет, разве только злые. Руки чуть трясутся, лицо землистое. Да, странно говорит: какая-то смесь учёного с простонародным или с областным? Ломается или самоучка? И, конечно, «бросает сверлящий, пронизывающий взгляд». Ну, бросай, бросай: что «пронижешь», будет твоё. Верно, и он считает себя знатоком человеческой души. Это наша профессиональная черта, иногда и довольно смешная. Однако мы-то ведь действительно профессионалы, а он скорее новый человек».