— Да, да, без аэродрома. Послушайте, вы увидите Капри! Солнце светится в зелёной воде моря. Вы помните эту воду? Вы увидите Венецию, мы проведём ночь на Пиацца-Сан-Марко[244]!.. Вы увидите Наташу! Наташу де Палуа!.. Бежим…
… Это под нами Красная площадь! Слышите траурный марш? Это его хоронят! Это бьют часы на башне Кремля. Гудят гудки фабрик, заводов, пароходов, паровозов. Играют траурный марш. Склоняются победные знамёна над прахом величайшего полководца всех времён. Маршалы на алых бархатных подушках несут ордена и медали. И как все врут, как чудовищно все врут! Маршалы и паровозы! Кто это говорит речь? Это дофин[245], Бериа, Тиберий-Бериа. Он в пиджачке! Дофин, дофин, в этой стране нельзя править в штатском платье! Дофин, дофин, рядом с тобой другие дофины, убей их поскорее, а то они убьют тебя… Прощай, Москва! За нами погоня. Не бойтесь, гражданин Майков. В Европе нет лётчика лучше меня, они нас не собьют!.. Играют тарантеллу! Да, вся моя жизнь тарантелла…
… Аэроплан опустился на Капри. «И как хорошо прошёл по каменным лестницам, ничего не случилось… Сколько же я летел? Почему началась война? Из-за меня? Так быстро? Нет, слишком незначительный повод… Надо сейчас же купить газеты… Где же папка? Сейчас снестись с полковником… Поздно, если началась война… Но заплатить он должен!..»
Шелль, широко раскрыв глаза, дрожал под одеялом на кровати. Бред уже кончался. «Ведь я с ним говорил! Я видел похороны… Неужто всё было бредом! Не может быть… Но ведь это играют тарантеллу!»
Только минуты через две он пришёл в себя. «Это у соседа играют… Неужто там танцевали до утра? Да, это так, всё было ерундой! Никого я не вывез… И не поеду, ни за что не поеду в эту страшную страну».
Он встал и подошёл к окну. Солнце уже всходило. «Море, сады… Всё пройдёт, это останется!»
………………………………………………………….
У Эдды было намечено два варианта. По первому она искусно похищала у Джима секретные документы, отдавала их для фотографирования (ей было указано, куда надо отдать), он оставался чист, и всё было в совершенном порядке. Трудность была в том, как похитить. Эдда долго ломала голову и ничего не могла придумать. «Ведь он прямо со службы увозит их в печь? Мой картёжник, верно, придумал бы план. Запросить советского полковника? Но он такой хам, так сухо со мной разговаривал! И это значило бы погубить свой престиж: «Познакомиться ты с ним познакомилась, а больше ничего сама выдумать не можешь!» Она уже послала полковнику указанными ей путями своё первое победное донесение. Тщательно его зашифровала, ей для этого был дан толстый словарь: надо было каждое слово обозначать страницей и порядком слова на странице. Зашифровка заняла у неё часа два; она работала с ужасом и с наслаждением, заперев на ключ дверь своего номера.
Второй вариант был гораздо более драматический: следовало совратить Джима. В подробностях обдумала: «Вино, очень много вина. Затем оргия!?» — на тему оргии уже задумала поэму, где говорилось о страстных лобзаниях и безумных объятиях — перечеркнула: страстные объятия и безумные лобзания. Была замечательная аллитерация и совершенно новая рифма: «поблёкла» и «Софокла»[246]. «Потом сказать Джиму всё: я шпионка! Мне поручили тебя выслеживать и через тебя узнать тайны Роканкура! Шпионкой же я стала никак не ради денег, а по убеждению: у коммунистов правда, они спасают мир от ужасов новой войны, надо им служить! Но со мной случилось несчастье: я вдруг безумно в тебя влюбилась! Теперь реши всё сам! Если хочешь, убей меня! Если хочешь, сообщи твоему начальству, и меня казнят! Но если ты меня любишь, порви с твоим прошлым, стань моим единомышленником, будем работать вместе!..»
Этот вариант умилял её до слез. Впрочем, и у него были серьёзные недостатки. Джим говорил, что безумно в неё влюблён, да это было и совершенно очевидно. Всё же она не была уверена в том, как он поступит. «Быть может, в самом деле тут же меня убьёт! Хотя это маловероятно. И как же он меня убьёт? Звонок — над кроватью. Если он схватит меня за горло, я зазвоню, дверь оставлю отворённой… Нет, он поднимется на постели — и уйдёт. Тогда я тотчас улечу в Германию. Виза есть, деньги есть. Если даже он такой подлец, что пойдёт доносить ночью, — нет, ночью нельзя, некому, подождёт до утра, — то во всяком случае я улечу вовремя. Денег полковник тогда больше давать не будет, но и я ему остатка не верну. Буду в Берлине ждать картёжника. Если же Джим согласится — не может не согласиться, он так в меня влюблён! — то всё будет чудно. Мы доставим документы, получим деньги и уедем в Италию». Тут, правда, было новое осложнение: она очень рада была поехать в Италию с Джимом, но не хотела надолго расставаться с Шеллем: «Оставишь его без надзора — ищи ветра в поле»…