— Всё возможно. Мне иногда казалось, что, если бесчисленное множество людей люто ненавидит одного человека, то эта ненависть сама по себе имеет убийственную силу. Может быть, Макрон только чуть помог Тиберию умереть? Не так трудно было и пошептаться с Хариклом, если тот знал, что императору уже всё равно жить недолго. Разве надо непременно душить человека? Можно просто
— Нет, пустяки. Снился Тиберий?
— Снился и по странной звуковой ассоциации: Тиберий — Берия[443]… Мне снятся странные сны, особенно когда я принимаю снотворные…
— Так ты не принимай!
— У меня иногда выбор: либо не спать всю ночь, либо принять снотворное, и немалую дозу. Вот и сегодня приму.
Это, кстати, приятно: проглотил пилюлю, ну, теперь её дело, пусть на меня работает. Мысли понемногу смешиваются, неприятности, огорчения исчезают. Чувствуешь, что сейчас заснёшь, начинается отдых… От всего… А просыпаешься — ещё слышишь голоса снившихся людей. Особенно, когда не сон, а бред. То реальное, то вздор… Ты никогда не думала о динамике снов?
— Вот уж о чём никогда не думала!
— Неужели тебе никогда не снится Россия? Я, быть может, лучше вижу её, чем живущие там люди. Вижу с её чудовищной тоской, с её нестерпимой скукой, от которой должны кончать с собой умные, тонкие люди…
— Я никогда такой скуки не чувствовала, — грустно сказала Наташа. Она больше всего боялась чем-либо ему не понравиться, но не могла не ответить; его слова были ей неприятны. — Ты слишком давно из России уехал, издали судить нельзя.
— Можно и должно. Я не писатель, но разве писатели не судят «издали»: издали и в пространстве, и во времени. Величайшие писатели, Шекспир, Гёте, Шиллер, Гюго, Бальзак, Флобер, Стендаль, в России Пушкин, Гоголь, Толстой были и историческими романистами или драматургами, значит, судили издали, значит, не видели половины того, о чём писали.
— Я ведь говорила не об этом, тут ты совершенно прав… Но ради Бога, не злоупотребляй снотворными.
— Я люблю спать. И это ощущение люблю: то, что снится, кажется совершенно логичным и реальным, даже в первые секунды после пробуждения. А потом просто не понимаешь, как могла представиться такая чушь!
— Да, да, это я знаю, это верно!.. Но, извини меня, ты и слишком много пьешь на ночь, это тоже вредно.
— Надо же иметь и какие-либо удовольствия в жизни! — сказал он раздражённо. Наташа помертвела. Он тотчас поднёс её руку к губам. — Пойми, мой ангел: с тобой это не «удовольствие», с тобой это счастье!
— Не очень большое счастье, — сказала она, еле удерживаясь от слёз.
— Я говорил о мелких радостях жизни.
— Я вижу, что Капри тебе уже надоел.
— Без тебя я здесь не остался бы. Я всё больше вдобавок боюсь одиночества. Здесь иногда дует ветер трамонтана[444]. Это страшная вещь. У меня когда-то было то, что по-английски, называется nervous breakdown[445].
— Как ты сказал? Что у тебя было? Неувус? Что это такое?
— Не волнуйся, не серьёзная вещь. Это даже хорошо. «Qui vit sans folie n'est pas si sage qu'il croit»[446], — сказал Ларошфуко[447].
— Всё ты знаешь! А я, бедная, Ларошфуко и не читала. Да скажи толком, что это было?
— Пустячок. Вроде гриппа… Странно, я всегда колебался между разными группами идей, — вдруг некстати, без отношения к предмету их разговора, сказал Шелль. — Чувствовал cимпатии и к монархическому принципу. Вот только к коммунистической группе никогда ни малейшей симпатии не имел и даже ни малейшего интереса: она всегда у меня вызывала зелёную скуку, да ещё личную ненависть… А её удачи и неудачи — это дело совершенно другое. Тут, как в истории вообще, всё неожиданно. Когда гибнет аэроплан, публика привыкает к этой мысли постепенно: сначала сообщают, что о вылетевшем оттуда-то аэроплане «нет известий», и лишь потом находят осколки и трупы. А тут… Но почему я об этом заговорил? Ты не удивляйся, Наташенька, я часто без толку перебрасываюсь с одного предмета на другой… А ты могла бы постоянно жить на Капри?
— Я?.. Пожалуй, тоже нет. А с тобой хоть на Северном полюсе. Так это было совершенно не серьёзно? Ты что тогда делал? То же, что теперь?
— То же, что теперь. Я часто себя спрашиваю: когда такому-то человеку следовало бы родиться? Мне, по-моему, следовало бы родиться в начале восемнадцатого века. Тогда выбора было больше, можно было даже выбирать себе страну. А ему надо было бы родиться в одиннадцатом столетии.
— Кому?
— Сталину, разумеется… Впрочем, нет. Он родился, когда ему и надо было. В эпоху бреда… Ну, хорошо, бросим такие предметы. Итак, послезавтра мы женимся и уедем. «Свадебное путешествие в Венецию», очень банально. Венеция — город для свадебных путешествий.
— Почему ты боишься банального? Что же такого дурного и банальном? Ты часто об этом говоришь, но…