Он задумался, уставившись в точку. Если Смирнов не появляется, значит… он что-то готовит. Или уже знает больше, чем нужно.
Боб молча налил себе ещё воды, сделал глоток, поболтал остатки в стакане и неожиданно буркнул:
— Да и кто вообще учит котов говорить? Где этому учат? В каком отделе «Озона» продаются такие книги?
Поставил стакан на подоконник. Повернулся к холодильнику.
— Ты что думаешь, он и тебя научил бы говорить, если б захотел? — спросил он у «Самсунга». — А ты что? Сломался бы от стресса. Или начал бы читать мне по вечерам «Гарри Поттера» голосом Урганта. Я б не выдержал.
Пауза. Боб встал прямо по центру комнаты. Потянулся. Поскрипел плечами. Помолчал. Потом вдруг резко повернулся к Пайке:
— Восемь дней. Ты знала, что восемь дней — это порог, за которым человек начинает разговаривать сам с собой? Знаешь, как это называется? Аудиторное монологическое сопровождение. Я это где-то читал. Или сам придумал. Врать не стану.
Он сел на диван. Подложил под себя ладони и стал раскачиваться вперёд-назад, как школьник, у которого на перемене отобрали телефон. Голос стал спокойным, почти шёпотом:
— Я, кстати, в Анголе тоже разговаривал сам с собой. Там было жарко. Там крокодилы ходили рядом, такие... вежливые. Говорили: «Добрый день, Боб. Мы потерпим тебя ещё пару дней, а потом, может быть, съедим».
Он вдруг засмеялся. Тихо, горлом. Потом так же резко замолчал.
— Знаешь, что странно? Мне не страшно, что я тут сижу с тобой. Мне страшно, что он не появляется. Смирнов. Эта его улыбка из Смоленска. Этот ориентал с глазами, как у профессора нейробиологии. Они где-то есть, я чувствую это позвоночником. Даже не так — копчиком.
Он поднялся. Прошёлся до окна. Посмотрел вниз.
— У тебя красивый вид, Пайка. Москву, видно, как на ладони. Вот только руки хочется иногда опустить. Насовсем.
Повернулся к ней. Посмотрел внимательно. И — впервые — без злости.
— А если он не придёт? Что я с тобой буду делать?
Тишина. Только за окном тихо шуршит воздух над Сити.
— Знаешь, что самое страшное? Я ведь не изверг. Я не хочу тебя убивать. Не хочу растворять в кислоте. Это всё я так — планировал. На всякий случай. Потому что, если нет плана, ты уже проиграл. А теперь я даже не знаю, что хуже — ты, молчащая, или я, который начал верить, что Смирнов стал воздухом.
Он сел обратно. Потёр лицо руками.
— Может, они и правда ушли в горы. Сидят там, пьют чабрец. Кот философствует, Смирнов записывает лекции Григория о бренности бытия? Первый том. И они там так кайфуют, что уже не хотят возвращаться. А я тут… как идиот… с тобой, с кляпом, с холодильником и собственной паранойей.
Он повернулся к тостеру:
— Ну что, может, и ты заговоришь?
Тостер промолчал.
Боб кивнул.
— Правильно. Лучше молчи. Пока ещё рано.
Боб замер в кресле, уставившись в тостер с видом приговорённого к расстрелу философа. Он даже не сразу понял, что что-то изменилось. Какой-то сдвиг в воздухе — почти незаметный, как колебание давления перед грозой. Его рука уже тянулась к пульту от камер наружного наблюдения, когда...
«Дзинь».
Простой, звонкий звук домофона.
Боб медленно, очень медленно, встал. Отошёл к панели. Включил экран.
— Ну, привет, — сказал он, глядя в цветное изображение Матвея Смирнова, стоящего на фоне лифта, будто приехал забирать документы у нотариуса. Тот был в аккуратной бежевой ветровке, с рюкзаком через плечо и — конечно же — котом на поводке.
Григорий сидел с непоколебимым выражением лица и, кажется, слегка чесал ухо задней лапой.
— Ну ты и... — Боб не договорил. Слова кончились. Вместо этого он просто нажал кнопку открытия двери, выдохнул и пробормотал: — Будь что будет.
«НЕДЕЛЯ В ТЕМНОТЕ»
Мы выбрали комнату без окон. Не потому, что боялись снайперов, а потому что в таких местах даже тараканы смотрят на тебя с укором. Полуподвальный хостел на юге Испании, где стены были из тех, что помнят не только Мавров, но и тех, кто ещё до Мавров пытался тут жить, но сдался на третьем дне из-за плесени. Душ работал по принципу русской рулетки — или польёт тебя, или унизит. Иногда оба сразу.
Пахло тут влажной тайной, испорченным сыром и лёгким предчувствием убийства. Меня это полностью устраивало.
— Отличное место, — сказал я с видом человека, который добровольно переселился в канализацию. — Здесь не видно будущего. Значит, можно, наконец, подумать о настоящем.
Григорий кивнул. Кивнул молча, как старый мастер боевых искусств, но с мордой кота. Он за эту неделю вообще стал меньше болтать. То ли язык прикусил на эмоциях, то ли внутри у него шёл какой-то экзистенциальный трёп — с самим собой и с богом котов.
На неделю мы исчезли. Не от Боба. От всего. Я провернул идеальный цифровой харакири.
Отключил карты, отрубил все «умные» устройства, даже зубную щётку, которая периодически звонила мне в Телеграм и напоминала про гигиену.
Оставил один старый Samsung, который годился только на одно: отслеживать Пайлуху. И то — с задержкой в пять минут и при наличии луны в козероге.
А чтобы совсем уж не светиться, я загадал через брелок: