— Да я не понимаю! — Она развела руками, будто пыталась раздуть пожар нелогичности. — Нахрена нам переться в этот твой... Музей Советской Безысходности, если можно просто сесть где-нибудь на лужайке и там всё сделать? Что с вами не так? Вы что, сентиментальные? Боб, ну скажи ты им!
Боб, стоявший чуть поодаль и ковырявший пальцем в замке от наручников, медленно повернулся. Его взгляд был печальным, будто он уже всё понял и просто ждал апокалипсиса.
— Моя миссия теперь — кот, Пайлуша, — сказал он с оттенком торжественности, будто объявлял себя королём Ватикана. — Я обязан охранять его до конца его дней. И... я больше не хочу быть овощем. Мне не понравилось.
После этого он опустил глаза в пол и замолчал. Пайка резко повернулась ко мне, зрачки сверкали, как кнопки саморазрушения.
— Вы что, сговорились, да?!
Взвизгнув, она рухнула на кресло, скрестила руки и надулась. В буквальном смысле — ей это удавалось.
Я попробовал её успокоить. И так подошёл, и этак — подмигнул, улыбнулся, даже нашёл где-то жвачку и предложил, как жест мирного договора, но она демонстративно уставилась в иллюминатор и выпрямилась, как статуя несогласия.
— Если вы оба сейчас не угомонитесь, — внезапно заговорил Григорий с заднего сиденья, — я проведу слияние прямо в этом чёртовом самолёте.
Кот, как всегда, был категоричен и обречён одновременно. Он попятился к хвостовой части, будто чувствовал, как сходит с ума и сейчас сам в себя укусит.
— Не надо было думать о слиянии... Какой же я идиот... Но теперь поздно. Всё началось.
— Что началось?! — одновременно спросили мы с Пайкой.
— Что, что… Вы тупые, что ли?! — Гриша шипел, как кипящий самовар. — Мой брелок администратора... он поглотил последний ключ. И теперь...
— И что?! — Пайка почти вскочила.
Все обернулись. Даже стюардесса на секунду перестала следить за кнопкой "не курить". Самолёт, казалось, завис в напряжении. Воздух стал разреженным, как будто кто-то выключил гравитацию, но оставил тревогу. Григорий вздохнул. — Ни хрена. От слова "совсем".
Он не успел закончить — как его брелок, мой, и бывший Пайкин вдруг вспыхнули неоновым светом. Луч света ударил в потолок самолёта, пробил обшивку и рванул вверх, словно хотел передать привет Юпитеру.
— Что за херня?! — вырвалось у меня. — Из-за этого светового шоу нас Прайд точно засечёт и превратит в фарш! Походу Древняя Раса нас не благословила — она нас слила! Им не нужен был наш прогресс, им нужна была жертва. Шоу. И мы в главной роли.
Григорий рухнул в кресло. Закрыл лапами морду. — Что мы наделали… — его голос звучал, как предсмертная исповедь. — Мы сами подали сигнал. Мы активировали обряд уничтожения. Мы…
И тут поток света резко оборвался. Словно кто-то, наконец, вспомнил выключить чайник. Кот застыл. Глаза бегали влево, вправо, как у сломанного сканера. Его усы дрожали, рот был приоткрыт, будто он вот-вот что-то скажет — или уже сказал, но сам не понял.
— Кто вы? — прошептал он, и салон накрыло молчанием.
Только где-то в начале самолёта тихо пукнул Боб от напряжения.
— Простите, — шепнул он, сжав ремень. — Это был защитный выстрел.
— Лучше бы ты молился, чтобы это был единственный пук, — отозвался Григорий. — Потому что сейчас они нам ответят.
«КАК НАС ВСЕХ НАХЛОБУЧИЛИ»
Когда погас свет и замолк брелок, Григорий замер. Он сидел, не шелохнувшись, словно каменный сфинкс, поставленный в самолёт по ошибке древнеегипетских авиаконструкторов. Только одно ухо у него подрагивало — левое. То ли от стресса, то ли от позывов врезать лапой по реальности.
Глаза его хлопали, как старый проектор в клубе где-нибудь под Мурманском: шатко, неровно, будто перебирая кадры чужой жизни — или своей, но совсем в другом измерении. Наконец, он раскрыл пасть и прохрипел:
— Ну вы, конечно… молодцы, блин.
Я подполз к нему на четвереньках, как техник к ядерному реактору с трещиной: из любопытства, но со шнурком на шее, чтобы потом было за что тащить тело.
— Что ты увидел, Гриша?
Он не сразу ответил. Сначала моргнул. Потом еще раз, дважды. Потом встал, медленно и важно, как древний храм, поднятый на гидравлике, и выдал:
— Увидел? Я, мать вашу, программируемый адский ящик увидел. А ещё — правду. Такую, от которой хочется свернуться в клубок и не разворачиваться до следующего Большого Взрыва.
Он начал расхаживать по салону, прихрамывая на заднюю лапу — не от боли, а по причине глубокой философской усталости.
— Всё, что мы знали, — ложь. Всё, во что верили, — разводка уровня “позвоните, вы выиграли утюг”. А те, на кого мы молились, считая их космическими дедами с фонариком доброты… — он фыркнул, — эти ваши "Древние", они же, прости меня, звёздные паразиты в шелковых тапочках.
Он остановился, с прищуром взглянув на нас.