Бремя империи полностью

Он не помнил ничего. Ни бедной хижины в штате Кашмир, где он появился на свет двенадцатым ребенком в семье — хижина была настолько мала, что спали в три смены, готовили там же, где и спали, а пола в этой хижине не было совсем. Если бы аль-Ваджид просто вышел бы на улицу — на казанскую, на московскую, на бейрутскую — он сильно бы удивился, как хорошо живут правоверные, да и вообще подданные белого царя в своей стране. Зимы на Руси были суровыми, перезимовать в такой хижине, как была у семьи аль-Ваджида, было бы просто невозможно — и поэтому даже самый бедный крестьянин имел крепкий, бревенчатый утепленный дом, какое-то количество земли (безземельных крестьян не было уже очень давно) и какую-то живность. Прилично жили и в городах — даже небольшая квартира в любом русском городе для кашмирца показалась бы дворцом.

Он не помнил базар, где его продавали. Продала его мать, равно как и пятерых его братьев и сестер, чтобы на полученные деньги остальные дети могли выжить. Произошло это после того, как полицейские насмерть забили палками отца аль-Ваджида — тот осмелился ударить белого сахиба. Семья осталась без кормильца, и делать было просто нечего. Только продавать детей — одного за другим. Аль-Ваджиду было тогда семь лет.

Он не помнил человека, который купил его как раба — в британской Индии на это закрывали глаза, в Российской империи за работорговлю полагалась каторга — это если полицейские успеют до того, как разъяренные подданные не повесят пойманного работорговца на ближайшем суку как собаку. Хоть ему и было всего семь лет, но он понимал, что произошло, и поэтому неожиданно даже для себя самого изо всех сил вцепился в руку осматривавшего его белого сахиба — как волчонок. Он знал, что за это его будут бить, возможно, даже убьют, как убили отца, — и был готов к этому. Но сахиб только рассмеялся, промокнул выступившую на руке кровь белоснежным платком и заплатил вдвое больше, чем просила его мать.

Он не помнил школу,одну из первых, созданных более десяти лет назад. Тогда технологии суггестивной манипуляции, перезаписи сознания, были еще очень несовершенными, на эксперименты уходило много времени, на создание шахидов требовались не месяцы, как сейчас, а годы. Для экспериментов требовалось много материала, лучше всего подходили дети — их и покупали на местных базарах. Эксперименты были самыми разными — «стирание сознания» с помощью электрошока, лошадиных доз ЛСД, погружения в наркокому. «Интенсивная забивка» — это когда человеку со «стертым сознанием» вводят наркотики, а потом сотни раз прогоняют в ускоренном режиме один и тот же видеоряд. Потом другой. Так месяцами и годами создают из ничего новую личность — которая ненавидит тех, кого нужно, готова убивать тех, кого нужно, готова умирать за то, за что нужно. Тогда еще о пределах манипуляции сознанием знали мало, отсев во время экспериментов был большим. Отсеявшихся, тех, кто уже не был ни на что годен, усыпляли и сбрасывали тела в большой резервуар с серной кислотой. Это сейчас уже отсева практически нет — да и появились «мягкие» технологии, которыми прекрасно владеют люди типа «светлейшей» Марии. А тогда… но все равно, сахиб тогда оказался прав, разглядев в укусившем его на базаре мальчишке стальной стержень. Аль-Ваджид прошел через все, его не смогли сломать, не смогли убить, и вот сейчас он сидел в грузовике, медленно продвигавшемся по мосту через огромную реку.

Река…

Аль-Ваджид впервые отвлекся и посмотрел на серо-стальную гладь воды, тянущуюся куда-то вдаль, к самому горизонту. Ему вдруг пришло в голову, что он никогда не видел столько воды сразу. Там, где он родился, через его родное село тек узкий грязный ручеек — там набирали воду для питья, туда же сливали нечистоты, там же пил скот. А здесь — мерно текущая вода, недвижимая с виду — и все равно неудержимо стремящаяся вперед. Совсем не так, как там, где он родился. И вообще — здесь все не так, как там, где он родился.

Родился…

Сзади негодующе взвыл клаксон, аль-Ваджид подал машину на несколько метров вперед и снова остановился.

Родился? Что значит родился? Разве он где-то родился? Почему он ничего этого не помнит?

Сзади снова засигналили — противно, надрывно, резко. Каждый звук клаксона словно отзывался электрическим разрядом в голове. Аль-Ваджид снова переставил машину.

Неверные… Вокруг него — неверные. Он должен покарать неверных. Он должен покарать мунафиков. Он должен защитить религию ислам от тех, кто хочет ее уничтожить. В этом — его предназначение. Он — карающая десница Аллаха. Расплата грядет.

Расплата? За что — расплата?

В стекло застучали. Аль-Ваджид повернулся — полицейский, молодой, высокий, с пшеничными, почти белыми волосами, внимательно смотрел на него. Аль-Ваджид нажал на кнопку — стекло поползло вниз.

Неверные? При чем тут неверные?

— Позвольте ваши документики.

Аль-Ваджид протянул документы — права, документы на машину, накладные на продукцию. Он не нервничал — такие, как он, не имели нервов.

— Из Шемордана едете?